На первый взгляд это могло показаться невероятным. Армандо был высоким, но, по-моему, не безумно красивым: сутулым и немного странноватым. Он смотрел так, словно таращился на вас или был близоруким. Тем не менее я постоянно видел его с новыми девушками, с теми, кого сам великий mujerero [11] называл вершиной айсберга. Время от времени Армандо рассказывал небылицы о том, как его любовницы регулярно сталкивались или едва не столкнулись друг с другом, как исключительно его находчивость или острый язык спасали от катастрофы. В общем и целом его жизнь казалась довольно утомительной.

Но именно женщины, доверительно поведал мне Армандо, сподвигли его к выбору контрабаса. Потому что секс-символ группы — это всегда басист, говорил он и объяснял это так:

— На контрабасе играть легко. Если у тебя нормальное чувство ритма и ты хоть немного трезв, ошибиться почти невозможно. Так что в то время, как все остальные играют и демонстрируют недюжинный талант, у басиста есть время разглядеть девчонок в зале. К концу концерта я уже выбрал ту, с которой познакомлюсь после него. Мы уже и так долго обменивались взглядами.

Я часто советовался с Армандо в вопросах любви. Он был самым опытным из всех моих знакомых и, соответственно, знал о женщинах больше других. Я уважал его мудрость. Несмотря на то что половина из его рассказов наверняка была просто бахвальством.

Однажды поздним вечером мы сидели с ним за кружкой пива в баре под названием «Эль Асул» недалеко от проспекта Линеа. Мы расположились спиной к стене, на которой был нарисован Дядя Сэм с полосками и звездами на шляпе, получивший кулаком под зад от кубинского народа. «Мы не боимся вас, империалисты!» Я рассказывал о Хуане.

Первое, что захотел узнать Армандо:

— А какая это из сестер Эррера?

— Ты их знаешь? — спросил я.

— Только по слухам. Они однояйцевые близнецы, так ведь? И обе весьма артистичны, как я слышал.

— Речь идет о Хуане, — сказал я.

— Ага. Вообще-то я больше слышал о второй. Как же ее?.. Ну и как у тебя с ней продвигается? Друг мой Рауль… ты влюблен в нее? В Хуану?

— А что это значит? — спросил я, задумчиво глотнув из своей бутылки «Кристалла». — Что на самом деле означает быть влюбленным? Как это можно знать?

Армандо смотрел на меня, улыбаясь, его взгляд стал еще более близоруким. Он держал сигариллу длинными пальцами басиста со светлыми мозолистыми кончиками, покачивая ею немного театрально. Ее огонек плясал, как светлячок в темноте, разлившейся за маленьким светлым пятном бара. Прохладный морской бриз уносил, кружа, облака пара из уличного ларька прямо позади нас, торговавшего горячей едой, оттуда, где старая жесткая курица ворочалась в прогорклом шипящем кукурузном масле, пытаясь стать pollo frito [12] .

— Раз ты об этом спрашиваешь, смею предположить, что ты не влюблен, — заключил Армандо. — Но все равно можно прекрасно проводить время с этой женщиной. Может быть, позднее ты влюбишься в нее без памяти.

Я не знал, что ответить, и сказал об этом.

— Хуана — замечательная девушка, — добавил я, почувствовав укол совести, оттого что предаю ее подобным образом.

И вот тогда Армандо рассказал мне о Трех вопросах. Может быть, нелегко представить, как двадцативосьмилетний мужчина учит двадцатишестилетнего жизненной мудрости, но мудрость Армандо казалась старше его самого.

— Вопрос первый: испытываешь ли ты чувство гордости, когда тебя видят с ней?

Я задумался. Он улыбнулся мне, глядя поверх горлышка пивной бутылки. Конечно, мы с Хуаной нечасто выходим куда-нибудь вместе, но…

— Да, да. Конечно. Я испытываю чувство гордости, когда меня видят с ней.

— Хорошо, — сказал Армандо. Он загнул второй палец. — Вопрос второй: хотел бы ты, чтобы она стала матерью твоих детей?

Я рассмеялся.

— Не слишком ли это поспешныйвопрос, друг мой? Я знаком с ней… всего несколько недель?

Но у Армандо по-прежнему были загнуты два пальца, и он поводил кистью, будто мои возражения представлялись ему всего лишь назойливыми ночными насекомыми.

— Гипотетически! Ты должен постараться представить ее в этой роли.

— О’кей, гипотетически, — сказал я и замолчал.

Ответ на этот вопрос был спрятан гораздо глубже, чем на первый. Я представил Хуану с усталыми глазами и обвисшими грудями, старухой с растрепанными волосами — наверняка вспомнив о своей собственной матери, — и это мне не понравилось. Но вопрос был не совсем об этом. И я подумал о нежности Хуаны, о теплой улыбке, никогда не исчезающей надолго, о том, как ей нравится рассказывать. Я представил двух, нет, трех малышей, сидящих у ее ног или забравшихся в супружескую постель в ленивый полдень, большеглазых и любопытных, таких защищенных, которые были наполовину Хуаной и наполовину мной. Эта картина мне понравилась. И я ответил: