Возникли непредвиденные проблемы, говорил Элисондо. Чтобы можно было оказать давление в моем деле, я должен стать знаменитостью. Хотя шумиха вокруг моего ареста привела к тому, что «Пренса Тлателолко» два раза допечатывала тираж — в Мехико меня дожидались денежки! — нельзя рассчитывать на то, что это продлится долго. Я должен писать больше, чего бы мне это ни стоило. Материала у меня хватало, но я испытывал ощущение, что писать втайне мне будет намного сложнее.

Однажды днем я обсудил свою ситуацию с Мутулой. Мы курили одну сигарету на двоих в комнате отдыха, где всегда воняло мочой и где нас иногда потчевали воспитательными советскими фильмами с субтитрами на испанском. Он считал, что, вполне вероятно, власти меня освободят и вышвырнут из страны. Обычная процедура. Мы заговорили о Мехико.

— Э, не можешь же ты поселиться в Мехико, — сказал он. — Мексика — это развивающаяся страна. Нью-Йорк — вот место для тебя.

— Нью-Йорк?

— Ну да, конечно. В Нью-Йорке живет больше испаноговорящих, чем в Гаване, ты не знал? А когда ты начнешь писать по-английски, весь город будет у твоих ног. В нем несколько тысяч издателей, сотни клубов, где выступают поэты, куча университетов, в которых захотят тебя послушать, сотни литературных журналов… Это самый большой культурный центр в мире.

У него началась ностальгия.

— Я познакомлю тебя с разными людьми, — продолжил он. — Ты слышал об Амири Бараке? В шестидесятые годы его звали Лерой Джонс, и он был одним из самых язвительных поэтов Нью-Йорка. Он приехал на Кубу в шестидесятом году и помешался… спасибо тебе, Лерой, говнюк, что я сижу здесь. Но я с ним хорошо знаком. Он тебе понравится.

Идея начала меня захватывать. В Нью-Йорке с 1880 года до рокового похода 1895-го жил Хосе Марти. «Я жил в чудовище и знаю его чрево», — написал он однажды. И где-то в США — в чем я был совершенно уверен — находилась Миранда.

Ко мне придет важный посетитель, сказали они. Я получил чистую тюремную одежду. Мне рекомендовали немного привести себя в порядок. Поэтому надзиратели проводили меня в общий душ, который обычно служил настоящим полем боя на ножах и кулаках и местом процветания содомии. Я редко осмеливался заходить туда. Мне выдали настоящий бритвенный нож и немного мыла. Было ужасно любопытно, для кого это я так наряжался.

Мой посетитель ожидал не в обычной комнате для свиданий, а в кабинете подполковника Очоа, зычноголосого руководителя программы перевоспитания в «Агуас-Кларас». Это была женщина, и я уже встречался с ней раньше: Кармен Кантильо, майор Управления государственной безопасности. Она прилетела в Ольгин исключительно для того, чтобы встретиться со мной. Она была застегнута больше, чем в прошлый раз, но это не имело никакого значения. Я не видел женщины и не вдыхал ее запаха два года. В кабинете имелся потолочный вентилятор — неслыханная роскошь, — ветерок от которого ласкал волосы и кожу и почти пьянил. Все это произвело на меня сильное впечатление, несмотря на то что майор Кантильо была повинна в моем нынешнем убогом положении. Зло побеждает полностью, когда заключенный начинает испытывать вожделение к своему тюремщику. Я сидел и таращился на ее бедра. Естественно, она это заметила.

— Рауль… — начала она, — я так понимаю, что тебе здесь не очень нравится?

— Оглянитесь вокруг, — ответил я. — У вас есть дети? Может, сын? Вы бы хотели увидеть его в местечке типа этого?

Она не ответила. Но я почувствовал, что получил преимущество. Зачем бы им посылать ее сюда, если бы не надо было спасать ситуацию, ставшую слишком сложной? Она предложила мне сигарету.

— Шлюха, от которой у тебя ребенок, — сказала майор медленно, — сбежала с Кубы. Насколько мне известно, она уехала вместе с двумя своими любовниками. Одного ей уже недостаточно. Как настоящая шлюха и gusana,она без колебаний бросила вашу дочь.

— Я знаю, — произнес я. — И что?

— Если хочешь, ваш брак можно аннулировать.

— И я смогу жениться на одном из местных чудовищ, вы хотите сказать?

Кармен Кантильо улыбнулась. Она открыла лежащую перед ней папку, раздувшуюся до огромных размеров. Если я успею состариться, то потребуется два майора Госбезопасности, чтобы ее переносить.

— В рапорте подполковника Очоа, — сказала Кармен, — написано, что у тебя наблюдается большой прогресс в области перевоспитания. Был, конечно, один инцидент, но мы не будем придавать ему значения. Поздравляю.

— Между нами: перевоспитание — это говно. Вы хотите получить попугаев? Пожалуйста. Пока мы едины, мы непобедимы. Пятилетний план предусматривает строительство ста тысяч новых жилищ к 1985 году. Мы требуем положить конец экономической блокаде и всем препонам для торговли, терроризму и внедрению американских шпионов и саботажников. Вперед, к окончательной победе!

— Просто великолепно, Рауль.

— Я способный попугай. Раулю дадут печенюшку?

— Ты хочешь увидеть свою дочь?

— Они порвали ее фотографию. Вы знали? Это единственное, что у меня было.

— Ты можешь воссоединиться с ней через несколько недель. Мы решили сделать тебе хорошее предложение, и я советую внимательно меня выслушать.

Я кивнул: конечно, я хотел послушать.

Договор предусматривал, что они скостят мне большую часть срока и позволят вернуться в Гавану. Они позаботятся о том, чтобы я получил квартиру — лучше предыдущей, — где смогу жить вместе с Ирис. Они предоставят мне подходящую работу. Она не обещает, что я смогу издавать книги, во всяком случае не сразу, но революция всегда найдет применение человеку, хорошо владеющему словом. Она сидела здесь, майор Кантильо с круглыми загорелыми бедрами, и обещала вернуть мне мою жизнь.