Почему Пабло ничего не сказал о том, что онбудет здесь? Но он мог прийти совсем недавно и тихо проскользнуть на место. Все знали, что Фидель приходил и уходил незаметно, как тень, как кот. Только так можно пережить сотни покушений.

Из-за шока в голове у меня прояснилось, или, по крайней мере, я занял место в светлом уголке параллельной вселенной, в которую меня отправил черный бразильский порошок из насекомых. Я немедленно понял, что должно произойти.

— Да, чему революция может научиться у искусства и художников? — спросил я, словно все подводное плавание было риторической увертюрой к тому, что я на самом деле собирался сказать. — Я прочту вам одно из своих последних стихотворений, которое я назвал «Сахар делают из крови»…

К счастью — наверное, стоит так сказать, — я не помнил наизусть всего стихотворения. Я никогда раньше с ним не выступал. Я продекламировал около половины, и этого определенно было достаточно. Мне удалось контролировать свой голос и ни разу не взглянуть на Фиделя. Вместо этого я выбрал из публики красивую женщину в третьем ряду справа, это старый трюк поэтов и докладчиков. Конечно, я чувствовал его взгляд. Но у меня все еще были рыбьи глаза, и краем широкого водянистого поля зрения я отметил, что он, во всяком случае, не встал и не ушел.

Последние строфы я прочту в следующий раз, — сказал я и поклонился. Перед этим я перепутал пару строчек и прочитал их не в том порядке.

Кто-то прокричал: «Браво!» — это был Пабло, честь ему и хвала. Некоторые аплодировали, осторожно, с каким-то бунтарским бесстрашием, а потом золотая рыбка — ведущий стукнул председательским молотком и сказал, что следующий выступающий — под страхом ареста — обязан придерживаться темы дискуссии и, что не менее важно, не превышать регламент.

После собрания в фойе я поздоровался с Хуаном Эстебаном Карлосом. Он смотрел сквозь меня, словно я был уже мертв. Ха, он просто завидовал моему мужеству. Я стоял лицом к лицу с Фиделем, я не уступил, и онслушал меня.Мама бы мною гордилась.

Пабло выразил это так:

— Ну что же, завтра ты станешь самым обсуждаемым поэтом в Гаване. И кого ты должен за это благодарить?

— Хорошо, — сказал я. — Ты получишь разрешение писать мою жену.

— У нее уже заметен живот? — спросил Пабло с интересом.

— Да, уже хорошо заметен. Пять месяцев.

— Ты настоящий друг. Искусства.

Новая картина Пабло, центральным образом которой стала Миранда, должна была получить название «Мадонна площади Пласа-Вьеха провозглашается антипапой». Селия Санчес умерла в январе от рака, и у Пабло хватило ума приостановить работу над ее портретом. Миранде предстояло восседать обнаженной и беременной с папским посохом в руках на троне из стволов сахарного тростника, который одновременно символизировал «трансмутацию человеческих костей». «Разве на самом деле это не „трансмутация“ моего стихотворения?» — подумал я, но меня это не волновало. Трон должен был стоять на площади Пласа-Вьеха, где в XVIII веке шла торговля черными рабами, и Пабло подумывал о том, чтобы сделать Миранду чуть-чуть темнее, то есть mulata.

— Мой папа умер бы, — сказала Миранда в шоке.

— Твой папа умер бы, если бы увидел тебя беременной и голой, — возразил я. — Наверное, не так уж и плохо, что тебя трудно узнать на этой картине.

Я проводил ее на первый сеанс позирования отчасти потому, что она не знала, где живет Пабло. Поскольку у Миранды до сих пор был всего лишь маленький круглый животик, Пабло ограничился изображением лица, головы и плеч. Троном пока был венский стул с подлокотниками, который покачивался, стоя на разбросанных вещах Пабло. Когда простыня, которой он задрапировал Миранду, соскользнула и обнажила ее грудь — она уже становилась тяжелее, полнее, сочнее, — Пабло пробормотал: «божественно», и я, к великому удивлению, понял, что меня это не беспокоит. Я гордился тем, что она моя, и все. Прекрасная терапия. Я решил прогуляться, чтобы дать им поработать спокойно, прошел по Калье-Обиспо и уселся с газетой в Центральном парке.

Когда я вернулся, чтобы забрать ее, Пабло пребывал в сильном негодовании.

— Почему ты ничего не сказал? — гаркнул он на меня. — Да меня никогда в жизни так не унижали!

Он гневно размахивал угольным рисунком. Пока Пабло рисовал Миранду, Миранда нарисовала Пабло.

— Ты не спрашивал, Пабло, — сказала Миранда, одеваясь. — Посмотри правде в глаза. Тебе интересны разговоры о тебе самом. А на меня ты смотрел только как на объект.

— Она рисует лучше меня. — Пабло чуть не плакал.

— Все пропало? — спросила Миранда.

— Нет! Конечно нет. Мы закончим это полотно. Меня давно уже посещает это транснарциссическое видение. Но думаю, мне стоит больше привлекать тебя к процессу в качестве советника.

— Я не очень разбираюсь в «трансмутациях» и всем таком прочем, — сказала Миранда, чтобы утешить его.

— Нет. Несмотря ни на что, настоящее мастерство составляет всего восемьдесят процентов большого искусства.

— А мне казалось, в последний раз, когда мы об этом говорили, ты сказал — девяносто, — уточнил я.

Пабло воздержался от комментариев.

— Боже, какое же у него самомнение! — сказала Миранда, когда мы вышли на улицу и пошли домой по улице Сан-Игнасио.

— Он тебе не нравится?

— Да нет. Пабло в чем-то очень мил, и он всех заражает своей восторженностью.

— И мне так кажется.

— Ну и как, ты сильно ревновал? — спросила Миранда. — Мне показалось, что все прошло хорошо.

— Я думаю, — произнес я медленно, — что благодарить за это надо меня. Я так давно не смотрелна тебя. С сегодняшнего дня ты и мне будешь позировать. Каждый день. С этим животом ты стала такой красивой.