А однажды Мэл за чашкой чая и теплой беседой выразил недоумение, почему никто до сих пор не построил летающий аппарат по типу «планёра», если теоретическая возможность создать его существует, - ведь были же когда-то попытки подняться в воздух, почему они прекратились? Посмотрите, скажем, на железную дорогу. Сначала люди строили большие медлительные паровозы, потом скорости начали расти, и сегодня современный тепловоз, который пришел на смену паровозам, развивает до ста пятидесяти километров в час. А ведь когда-то люди считали подобную скорость совершенно фантастической и даже боялись представить себе столь стремительное движение. Но прогрессивная часть человечества отвергла опасения любителей старины, и теперь путешествия по железной дороге стали привычными и очень комфортными. Почему же в области создания «планёра» не нашлось своих черепановых и стефенсонов? И этот, вполне невинный, вопрос вызвал негативную реакцию. Богданов перестал улыбаться, нахмурился так, что стали видны мельчайшие морщины, и некоторое время разглядывал Мэла с подозрительностью. Но всё-таки ответил, хотя юноша отчаялся уже услышать ответ и успел проклясть себя за то, что вообще спросил об этом.

«Были черепановы, - сообщил он скучным голосом.
– Всякие были. Настоящие герои. Тоже хотели летать, как птицы. Но три мировые войны, Мэл. Огромные жертвы. Атомные фугасы. Сожженные города. Это что-то да значит… Дело не в опасениях, мальчик. Дело в страхе. Вам этого не понять. Это взрослый страх, липкий страх. Такой страх способен горы своротить, а уж отдельного человека сломать…»

Богданов замолчал и долго невидяще смотрел перед собой. Скворешников проклял себя еще раз и впоследствии избегал подобных вопросов, инстинктивно чувствуя, что ветеран многое знает, но о многом не может сказать открыто, тем более постороннему подростку.

Но, похоже, старик не только многое знал, но и многое умел. Как-то раз Скворешников рассказывал ему о своих успехах в нырянии и плавании с маской. Богданов с интересом выслушал, а потом, сказав: «А вот посмотрим, что ты еще умеешь», достал чистый лист бумаги и нарисовал карандашом окружность. Затем изобразил несколько радиально направленных отрезков на окружности, а в центре - еще два отрезка, соединенных в одной точке. Получилось похоже на циферблат часов. Впечатление усилилось после того, как Богданов написал несколько цифр под радиально направленными отрезками. Проделав всю эту процедуру, он с усмешкой перебросил листок Мэлу.

«Это часы, - сообщил ветеран.
– Который час, можешь сказать?»

Скворешников, чувствуя робость, принял листок, окинул его взглядом, зацепил вниманием число «18» и, чуть помедлив, доложил, что по этим часам где-то около двадцати-двух-пятнадцати.

Богданов сидел, как громом пораженный.

«Ты раньше это делал?» - спросил он после изрядной паузы.

Мэл покачал головой.

«Тогда ты просто феноменальный парень. Редко кто берет этот тест с первого раза. А как ты догадался, что это двадцатичетырехчасовой циферблат?.. Ах, ну да. Я же сам тебе подсказку поставил. А давай попробуем еще раз?»

Игра оказалась очень увлекательной, и они извели в тот вечер уйму бумаги: Богданов старался запутать и обмануть испытуемого, рисуя всевозможные циферблаты: перевернутые, с тремя стрелками, на двенадцать, двадцать четыре или даже шесть часов, - а Мэл старался угадывать время на циферблатах как можно быстрее. В итоге сам Богданов запутался, и Мэлу пришлось указать ему на ошибку, что вызвало неподдельный восторг у ветерана. Оба умаялись, но расстались чрезвычайно довольные друг другом.

На следующий день старик встретил Скворешникова во дворе дома и предложил новую игру-испытание. Он достал из сарая длинную деревянную лестницу и приставил ее к дому под малым углом, проверил на устойчивость. Потом сходил в дом и принес причудливый прибор, в котором Мэл не без труда опознал метроном.

«Это очень трудное испытание, - предупредил старик.
– Я буду запускать метроном, а ты должен в такт ему подниматься по лестнице до третьей ступеньки сверху и спускаться с нее. Один удар метронома - одна ступенька. Я буду менять ритм произвольным образом. Внимательно слушай и постарайся не сбиться».

Мэл с удовольствием включился, но на этот раз у него не получилось с первого захода поразить воображение Богданова. Юноша почти сразу сбился с ритма, оступился и чуть не слетел с лестницы на землю. Пришлось потренироваться, но в конце концов и с этим заданием Скворешников справился, чутко подстраиваясь под громкие щелчки метронома и вызвав похвалы старика.

Потом были и другие необычные испытания, на придумывание которых Богданов оказался большой мастак. Например, он приглашал Мэла в комнату, по которой разбрасывал разные предметы, давал юноше минуту на изучение обстановки, после чего выставлял из комнаты и менял расположение предметов произвольным образом. Мэл должен был точно сказать, какой предмет и куда «переехал». Еще один тест выглядел схожим образом: нужно было запомнить расположение предметов, а потом отыскать их в указанной последовательности, двигаясь по комнате с завязанными глазами. Вроде ничего сложного, но попробуйте проделать это за нормативную минуту и ничего не перепутать.

Еще Богданов разрешал рыться в его личной библиотеке, разместившейся на двух стеллажах. У него был довольно необычный набор книг. К сожалению, других романов Жюля Верна там не имелось, но зато хватало книг по географии и астрономии - сразу видно, что процесс изучения Вселенной увлекает загадочного ветерана. Еще Мэл обнаружил множество стенограмм различных съездов и пленумов, но этого добра и в городской библиотеке было навалом, и вряд ли кто-нибудь в здравом уме будет подобную тягомотину читать. Находил юноша и тяжеленные метрологические справочники, и монографии по военной истории, и мемуары знаменитых ученых.