– Ты ведь не помнишь, как это случилось, правда?

– Нет, совершенно не помню. Я слышала много рассказов. Тётя показывала отпечаток на плече – кимоно вплавило жаром в её кожу и она не могла вытащить ткань. Мой дед исчез: думаю, он превратился в пепел и его развеяло по ветру. Меня нашли рядом с грудой обугленных тел – я играла частичками скелетов. Наверное, мне даже не было больно: сказали, я не плакала. Зачем они так поступили, Синигами-сэнсэй? Я до сих пор не могу понять.

– Никто не может, Садако-сан. Сейчас одни говорят – это было оправдано, а другие – это военное преступление. Стандартный случай. Когда проигравшие убивают миллионы мирных жителей, они палачи, а если победители – то победителей не судят. Я был в Дрездене в феврале сорок пятого, когда стёрли в порошок тридцать тысяч человек за одну ночь, – их убийцы тоже спят спокойно. Казнить с большой дистанции вообще очень комфортно. У тебя нет крови на руках, ты не слышишь хрипов умирающих, не видишь внутренностей, желчи и рвоты. Ты просто нажимаешь красную кнопку пальцем, протёртым дезинфицирующей жидкостью, – чтобы, убереги тебя Аматэрасу, не подхватить вредных микробов.

Её тень приближается к окну – взглянуть на Хиросиму.

– Мне многого жаль, Синигами-сэнсэй. Я не выйду замуж, не рожу детей. Но больше всего – что я не сделала тысячу журавликов. Начни чуть раньше… я бы успела.

Я подхожу к ней – шаркающей походкой горбуна, согнувшись, словно для прыжка. Ничего не поделаешь… такой образ. Прилично сложностей, зато устрашающе.

– Я умею превращаться в людей, Садако-сан. Я появлюсь как врач и расскажу о твоём последнем желании, тогда подруги доделают оставшиеся триста пятьдесят шесть журавликов. Их похоронят вместе с тобой… разумеется, если ты хочешь [41] .

Она приходит в дикий восторг. Что ещё надо призраку двенадцатилетней девочки?

– Хочу, конечно хочу! – Садако хлопает в ладоши. – Благодарю, Синигами-сэнсэй.

Она улыбается – первый раз с того момента, как умерла. Я протягиваю руку.

– Нас ждут в царстве теней, Садако-сан. Я провожу тебя туда.

Мы выходим из палаты. Идём по коридорам госпиталя. Привидение в застиранной больничной робе и Смерть, одной дланью держащая руку мёртвой девочки, а в другой зажавшая золотистого бумажного журавлика. Садако тихо поёт «Коджо ноцуки» – песню, популярную в ту же эпоху Хэйан, когда фрейлины мастерили цветы из бумаги. Призраки отвешивают ей поклоны, среди косарей в Хиросиме много хибакуся – переживших бомбардировку и умерших от её последствий.

До Бездны не так уж далеко – она рядом. Внезапно Садако обрывает песню.

– У меня последняя просьба, Синигами-сэнсэй.

– Я внимательно слушаю, Садако-сан.

– Я хочу поговорить с тем лётчиком, сбросившим бомбу.

– Боюсь, это невозможно, Садако-сан. Живые не видят и не слышат мёртвых…

Я останавливаюсь, и напряжённо думаю.

– …но я сделаю это за тебя.

– Как!?

– Я приду к лётчику в твоём облике. И задам вопросы. Сколько бы ни прожил Пол Тиббетс, призрак мёртвой японской школьницы, явившийся к нему ночью, он запомнит навеки. Поверь мне, обычно такие беседы мало кому нравятся. Будь я продюсером, я бы на этом жанре воздвиг целую индустрию фильмов ужасов.

Она улыбается. В уголках глаз нет слёз.

– Спасибо, Синигами-сэнсэй.

– Не за что, Садако-сан. Я обожаю пугать людей. Видишь, какие у меня зубы?

…Спустя много лет я часто думал: зачем я забрал её? Почему не подождал? Да, конечно: беби Адольф выбил меня из колеи. Кто на якитори обжёгся, тот и на суши дует. Но лучше бы я позволил Садако сделать тысячу бумажных журавликов.

Я не повторю этой ошибки. Больше никогда не повторю.

…У него чертовская проницательность. Впрочем, я давно это отмечал.

– Да, теперь я на сто процентов уверен – ты собираешься меня бросить.

Пронизывающий взгляд. Он холоден и подозрителен.

– С чего ты взял? – картинно удивляюсь я.

На языке жжение, как от перца.

– Сегодня пир горой, будто у меня день рождения, – сухо констатирует Илья. – Мы вчера поругались. А тут ты притащил проклятые тобой гамбургеры, торт с кремом, чуть не полведра мороженого плюс два литра газировки. На семерых хватит. Очень странно…

Вот ведь чудовище мелкое. Опять придётся оправдываться.

– Слушай, на дворе Новый год, – лучезарно улыбаюсь я. – Почему бы тебе…

– Новый год – через две недели, – перебивает Илья. – Как говорила бабушка, «в декабре его даже алкаши не празднуют». Может, рискнёшь придумать версию получше?

Так, надо срочно его отвлечь.

– Вот интересно, – смотрю я в потолок. – Значит, по-вашему, в середине декабря Новый год отмечать глупо, а в середине января – самое оно. Классик прав, умом вас действительно понимать не надо. Сначала вы едите оливье под бой курантов, а через две недели – тот же салат на другой Новый год, по старому стилю. Но зачем сокращать удовольствия? Накрывайте столы на еврейский суккот, мусульманский навруз – и не забудьте вавилонские новогодние празднества, когда готовили салат с сердцем поверженной богини Тиамат, а бог Мардук пролетал по небу на своей колеснице!

– На колеснице? – оживляется Илья. – С оленями? Вау… Прямо как Дед Мороз!

– Ваш Дед Мороз и их Санта-Клаус вообще-то скопированы с Мардука, – информирую я с таким скучным видом, что мне позавидует профессор археологии. – И прочие новогодние обычаи – тоже. Ты знаешь, что в Вавилоне Новый год праздновали двенадцать дней подряд? Бог Мардук спускался с облаков и раздавал подарки тем, кто их заслужил, а каждый человек для здоровья близких обязывался принести в жертву животное? [42] Когда я смотрю на вашу историю, мне дико скучно. Вы постоянно ходите по кругу – что с праздниками, что с богами. Взять, например, воскрешение Осириса в древнем Египте… Бога убили, а он восстал, пророс пшеницей и снова объявился живым, как ни в чём не бывало. Тебе это не напоминает довольно популярную сейчас легенду?