В двадцатых числах сентября 1942 года Григорий Шелехов сидел в подвале разрушенного дома на Республиканской улице и курил самокрутку, свёрнутую из последних крошек табака.

 - Даже без жратвы жить легче, чем без курева!

 Утром после мощнейшей артподготовки остатки пехоты батальона, а также повара, санитары, кладовщики и тому подобная тыловая шушера пошли в безуспешную атаку и остались лежать на узкой нейтральной полосе.

 - Прямо затишье. – Подумал он, хотя кругом всё грохотало и взрывалось. – Почти тыл, целых двести метров от передовой…

 Словно в ответ начался невыносимый артиллерийский обстрел советских позиций. Земля дрожала, с потолка на головы спящих красноармейцев сыпались побелка и куски штукатурки. Со ступенек ведущих наверх в подвал синхронно свалились Лисинчук и командир роты Кошевой.

 - Переждём тут! – велел старший лейтенант.

 - К тому же Шелехов здесь. – Обрадовался Павел и попросил: – Пантелеевич оставь докурить…

 - Хорошо воюете, товарищ Шелехов… Я за Вами наблюдал!

 - Стараюсь.

 - Вы же не из нашей дивизии?

 - Остался здесь, когда моя 33-я гвардейская дивизия сдала вам позиции.

 - Тогда понятно!

 Григорий протянул Лисинчуку малюсенький окурок. Тот воткнул в него тоненькую проволочку, чтобы не обжигало пальцы и, держась за неё жадно затянулся:

 - Красота!

 - Шелехов... – задумчиво сказал Михаил, отряхивая шинель. – Где я слышал эту фамилию?

 - Мало ли на свете совпадений! – поспешно сказал Григорий и перевёл разговор:

 - Сильно пуляют?

 - Снарядов не жалеет…

 - Особенно противно стреляют две немецкие мортиры калибра 210 миллиметров. – Признался Кошевой и свёл соболиные брови.

 Ту же послышался далёкий выстрел, потом целую минуту с диким завыванием снаряд набирал высоту и обрушился где-то рядом.

 - «Чемодан» более ста килограммов весом!

 - Воронка от него глубочайшая и широчайшая!

 - Целый дом туда влезет!

 Земля от взрыва ходила ходуном. И так продолжалось час за часом. Каждый прислушивался к своей судьбе: когда же, наконец, угодит в нас?

 - Давайте, что ли поговорим, - предложил Михаил, - сидеть нам как видно долго.

 - Точно, расскажем интересные случаи из жизни…

 Худой и бледный младший сержант с охотой откликнулся на предложение.

 - Я сам из Ленинграда. – Откашлявшись, начал он.
– Иду я ранней весной этого года по блокадному городу, едва ноги тащу… Вдруг мимо несётся грузовик. Взвыл на повороте, свернул резко, а из кузова посыпалось что-то. Гляжу - мёрзлые покойники. Они там, в кузове сложены штабелем, а по углам двое поставлены для упора.

 - Стой, - кричу, - гад! Подбирай!

 А водитель в ответ: «Некогда, иди в задницу!»

 Почти никто не отреагировал, к смерти привыкли. Она больше не вызывала ни слёз, ни смеха. Павел Лисинчук молча расстегнул штаны, выворотил огромную мужскую часть, и спросил:

 - Видели?

 Последовала недоумённая пауза.

 - Ты што Паша сдурел? – удивился Григорий и пояснил: - Не в энтом обществе следовало бы демонстрировать свои достоинства…

 - Да нет, вы глядите, глядите!
– настаивал Лисинчук и куда-то тыкал пальцем.

 Тут все заметили белый шрам, пересекающий мужское великолепие бравого сержанта. Не торопясь, Павел застегнул штаны и поведал следующее:

 - В январе я был ранен в руку, задело мякоть плеча. Ноги целы, и я побрёл своим ходом в медсанбат. Выбравшись из-под обстрела, я уже почти дошёл до палаток с красным крестом, но остановился по малой нужде. Вытащил «дружка», но тут рядом разорвалась мина… Ты же знаешь, Пантелеевич меня на шахте «трехногим» за размеры звали…

 - Так вы раньше были знакомы?

 - Пустое! – отмахнулся Григорий.

 - Тут обнаружилось, что самое важное место в теле мужчины рассечено осколком мины напополам! – вдохновенно продолжал Павел.
– Кровь пока не шла - очевидно, получился какой-то спазм… Но стоило мне об этом подумать, как началось обильное кровотечение.

 - Проблема прямо скажем большая! – ухмыляясь, сказал Григорий.

 - Зажал я рану в кулаке, и побежал в санчасть, - не обращая внимания на сарказм, рассказывал сержант, - где сразу, очень удачно, попал на операционный стол.