Шрифт:
— Неужели? — притворно удивилась Модан.
— Они все надумали взять меня в оборот, да не на такого напали…
— Вот оно что… А о чем с тобой говорили?
— О чем?.. Да о том же… О тебе.
— Обо мне… Каждый раз — обо мне… Значит, из-за меня одной ты ссоришься со своими друзьями? — Она соскользнула с колен Махмуда, капризно надулась.
— Не сердись… — Махмуд обнял ее громадными ручищами, привлек к себе. — Пропади все пропадом, а тебя у меня никто не отнимет!..
— Это правда?
— Сам аллах мне свидетель!
Модан всем телом прильнула к кузнецу, от жарких ее поцелуев закружилось в голове у Махмуда.
— Модан, цветок мой, давай уедем куда-нибудь, кинем все…
— Ты испугался Ахтама?.. Ты, такой сильный, такой бесстрашный?..
— Тогда посоветуй, что мне делать.
— Ты не знаешь, что тебе делать? Но что тебе скажет слабая женщина? — Модан игриво рассмеялась.
— Ты тоже против меня?.. Все, все вы хотите моей погибели! — с тоской вырвалось у Махмуда. — Видно, нет на этом свете у меня близкого человека…
— Глупый, разве ты до сих пор не чувствуешь, кто я тебе?
— Если ты мне друг, тогда говори.
— Хорошо, слушай. Будь ты настоящим джигитом, ты давно уже расправился бы с Ахтамом, своим завистником, и встал во главе войска.
Махмуд глубоко вздохнул.
— Но я, видно, зря пробую тебя надоумить, — продолжала Модан, заметив, как хмурится Махмуд в ответ на ее слова. — Ты слишком привык кланяться этой размазне Ахтаму, в котором и от мужчины-то ничего нет, или этой Маимхан, которая больше похожа на обструганную палку, чем на женщину…
Махмуд не пытался скрыть своей растерянности. Да, он сегодня крупно поссорился со своими товарищами; но поднимать на них руку?.. Нет, этого у него и в мыслях не было.
— Что же ты молчишь, батур, или проглотил язык?..
— Брось говорить о таких вещах, Модан…
— Повинуюсь, мой господин. Если бы не ты сам, я не мешалась бы со своими советами. Товба, товба [121] !.. И кого только я собиралась учить!
Модан расплакалась. Махмуд вконец потерялся от се слез.
121
Товба — слово, обозначающее раскаяние.
— Не сыпь соль на свежие раны, Моди… Они и так болят… — бормотал он, поглаживая ее по голове. — Что ты хочешь от меня?.. Ладно, все будет по-твоему…
— Я ничего не хочу!.. Разве я говорю — иди, режь, убивай своих друзей? Наоборот — беги, бросайся перед ними на колени, вымаливай прощение!..
— Ведь я сказал — пусть будет, как ты желаешь, — поугрюмел Махмуд.
— Как я желаю?.. Нет, поступай, как знаешь сам!
— Я не могу оставаться рядом с Ахтамом.
— Запомни — это твои слова!.. И не бойся. Как только ты встанешь во главе, все соберутся под твое знамя! И увидишь — Ахтам и Маимхан сами последуют за тобой!
— Тебе не сумеет противиться даже камень, — говорил Махмуд, прижимая к груди Модан.
Триста джигитов из отряда Махмуда, «заблудшие», как назвали их остальные, последовали за своим командиром. Они покинули Актопе и в тот же день вступили в Дадамту. Еще недавно цветущее селение лежало в дымящихся развалинах, уцелело всего несколько домов: по приказу длиннобородого маньчжурские солдаты разорили и предали огню «воровское гнездо» — родину Маимхан, Хаитбаки и других повстанцев. Кроме стариков и старух, здесь никого не осталось. Маньчжуры не тронули хозяйство Норуза, укрывшегося в городе, и люди Махмуда разместились в усадьбе старосты и в случайно сохранившихся дворах.
Обрадованные приходом повстанческого отряда, старейшины села явились приветствовать Махмуда. Поцеловав кузнецу руку, они прочитали молитву, которая кончалась словами: «пусть аллах сохранит вас на верном пути», и, поглаживая бороды, ждали разговора. Но Махмуд ничего не спросил, никого не выслушал. Облокотясь о подушки и подкручивая усы, он сказал всего несколько слов:
— Я сам буду вести войну. Маимхан и Ахтам не поднимутся с места, как зажиревшие наседки. Я бросил нянчиться с этими болтунами, теперь все узнают, чего я стою.
Старейшины переглянулись, не веря своим ушам.
— Сегодня мои джигиты отдохнут, — продолжал Махмуд, — а завтра мы возьмем штурмом Баяндай. Потом я захвачу Кульджу и создам Исламское государство… Понятно?
Никто не проронил ни звука, головы стариков склонились еще ниже.
— А теперь ступайте… И можете считать себя подданными Исламского султаната.
Старейшины вышли на улицу, точнее — туда, где раньше была улица, а сейчас простирался огромный пустырь в грудах обугленных обломков.