Алекс молчит. Сейчас слишком темно, чтобы разглядеть выражение его лица, — он снова отступил в темноту. Но я чувствую, что он смотрит на меня.

Наконец он произносит:

— Когда они забрали меня в Крипту, я думал, что они собираются меня убить. Но они даже этого не потрудились сделать. Они просто оставили меня умирать. Бросили в камеру и заперли дверь.

— Алекс… — Удушье спускается с горла в грудь, и я, сама того не понимая, начинаю плакать. Я подхожу поближе к нему. Мне хочется провести рукой по его волосам, поцеловать его в лоб и в веки, чтобы стереть всякие воспоминания о том, что он видел. Но Алекс отступает.

— Я не умер. Не знаю почему. Я должен был умереть. Я потерял много крови. Они удивились не меньше меня. А потом это стало своего рода игрой — посмотреть, сколько я продержусь. Посмотреть, что им удастся сделать со мной, прежде чем я…

Он внезапно умолкает, не договорив. Я не могу больше этого слышать. Я не хочу этого знать, не хочу, чтобы это было правдой, не могу думать о том, что они с ним творили. Я делаю еще шаг и касаюсь его груди и плеч в темноте. На этот раз Алекс не отталкивает меня. Но и не обнимает. Он стоит, холодный и недвижный, словно изваяние.

— Алекс, — я повторяю его имя, словно молитву, словно заклинание, которое может все исправить. Я провожу рукой по его груди и подбородку. — Прости меня. Прости, пожалуйста.

Внезапно Алекс резко отстраняется и вместе с этим хватает меня за запястья и прижимает мои руки к туловищу. Он не отпускает их. Он крепко сжимает их, не давая мне двигаться. Голос его тих и настойчив, и в нем столько гнева, что от него еще больнее, чем от его хватки.

— Бывали дни, когда я просил об этом — молился об этом перед сном. Вера в то, что я снова увижу тебя, что я сумею отыскать тебя, надежда на это — единственное, что не давало мне умереть. — Он отпускает меня и отступает еще на шаг. — Так что нет. Я не понимаю.

— Алекс, пожалуйста!

Он сжимает кулаки.

— Прекрати повторять мое имя. Ты не знаешь меня больше.

— Я знаю тебя. — Я все еще плачу, давясь спазмами в горле, сражаясь за каждый глоток воздуха. Это ночной кошмар. Я проснусь. Это детская страшилка, и Алекс вернулся ко мне в виде чудовищного создания, изломанного и полного ненависти. Я проснусь, и он будет здесь, он снова будет цельным, снова будет моим. Я нахожу его руку, касаюсь пальцев, и он пытается отдернуть руку.

— Это я, Алекс. Лина. Твоя Лина. Помнишь? Помнишь дом тридцать семь на Брукс-стрит? Помнишь одеяло, которое мы стелили на заднем дворе…

— Хватит! — отрезает Алекс. Голос его срывается.

— И я всегда выигрывала у тебя в скрэббл, — продолжаю я. Мне надо говорить, удерживать его, заставлять вспомнить. — Потому что ты всегда позволял мне выиграть. А помнишь, мы как-то раз захотели устроить пикник, но нам удалось достать лишь спагетти в консервах и немного зеленой фасоли? И ты предложил смешать их…

— Не надо.

— И мы смешали, и получилось неплохо. Мы съели целую банку, такие мы были голодные. А потом, когда начало темнеть, ты показал на небо и сказал, что там есть по звезде для всего, что ты во мне любишь.

Я задыхаюсь. Мне кажется, будто я тону. Я машинально тянусь к Алексу, цепляюсь за его воротник.

— Довольно! — Алекс хватает меня за плечи. Лицо его оказывается в дюйме от моего, но остается неразличимым: грубая, искаженная маска. — Хватит! Довольно! Это прошло. Все уже прошло.

— Алекс, пожалуйста…

— Хватит! — Его голос звенит, словно пощечина. Он отпускает меня, и я, спотыкаясь, отступаю. — Алекс мертв — слышишь меня? Все это — все, что мы чувствовали, все, что это значило, — этого больше нет, ясно? Оно похоронено. Исчезло.

— Алекс!

Он резко разворачивается обратно. В лунном свете он выглядит совершенно белым и яростным. Фотоснимок. Двумерный снимок, пойманный вспышкой.

— Я не люблю тебя, Лина. Слышишь? Я никогда тебя не любил.

Воздух исчезает. Все исчезает.

— Я не верю тебе.

Я плачу так сильно, что почти не могу говорить.

Алекс делает шаг в мою сторону. И теперь я вообще не узнаю его. Он полностью преобразился, превратился в незнакомца.

— Это была ложь. Ясно? Все это было ложью. Безумием, как они твердят. Просто забудь об этом. Забудь, что это вообще когда-то было.

— Пожалуйста! — Я сама не понимаю, как держусь на ногах, почему не рухну в грязь, почему мое сердце продолжает биться, хотя мне так отчаянно хочется, чтобы оно остановилось. — Алекс, пожалуйста, не делай этого!