Алекс. Это Алекс.

— Что случилось? — напряженно спрашивает мать

— Ничего, я... — Когда я оборачиваюсь, Алекс уже исчезает, и теперь мне кажется, что я просто вообрази­ла его. Алекс мертв. Его перехватили при переходе границы. Он так и не добрался до Диких земель. Я с трудом сглатываю. — Мне что-то показалось.

— Не волнуйся, Хана, — говорит мать. — В машине нам ничего не грозит. — Но она подается вперед и рез­ким тоном говорит Тони: — Не могли бы вы ехать по­быстрее?

Я думаю про новую стену, залитую светом, испят­нанную кровью.

«А вдруг есть и другие? Вдруг они идут по нашу душу?»

Я представляю, как Лина перебирается через стену, крадется по улицам, прячется в тени, сжимая в руке нож. На мгновение мои легкие перестают работать.

Но нет. Она не знает, что это именно я выдала их с Алексом. Никто этого не знает. Кроме того, она, возможно, мертва.

А даже если и нет, даже если она каким-то чудом выжила после побега и приспособилась к жизни в Ди­ких землях, она никогда не присоединилась бы к со­противлению. Она никогда не стала бы склонной к на­силию или мстительной. Только не Лина. Она чуть не теряла сознание, уколов палец, и даже не могла тол­ком соврать учителю насчет причины опоздания. У нее не хватило бы для этого духу.

Или все-таки хватило бы?

Составление планов продолжается допоздна. Ру­соволосый мужчина — его зовут Колин — засел в од­ном из трейлеров с Бистом, Пиппой, Рэйвен, Тэком, Максом, Кэпом, моей матерью и еще несколькими людьми, выбранными им из его группы. Еще он поста­вил у двери охрану. Вход только по приглашению. Я знаю, что надвигается нечто серьезное — такое же масштабное, если не масштабнее, чем те беспорядки, когда обрушили часть стены Крипты и взорвали по­лицейский участок. Судя по намекам, отпускаемым Максом, в городах по всей стране зараженные и сочув­ствующие собираются и направляют свой гнев и энер­гию на демонстрацию сопротивления.

В какой-то момент Макс с Рэйвен выходят из трей­лера в лес, пописать, — лица у них серьезные и напря­женные, — но, когда я начинаю упрашивать Рэйвен по­зволить мне присоединиться к совещанию, она немедленно перебивает меня.

— Иди спать, Лина, — говорит она. — Все под кон­тролем.

Уже, должно быть, полночь. Джулиан уже несколь­ко часов как спит. Но я даже подумать не могу о том, чтобы лечь спать сейчас. Я хожу кругами, пытаясь из­бавиться от этого ощущения, и киплю — меня раздра­жает Джулиан, и я дико злюсь на Рэйвен и думаю обо всем, что я хотела бы ей высказать.

Это я вытащила Джулиана из подземелья. Это я рисковала жизнью, чтобы пробраться в Нью-Йорк и спасти его. Это я добралась в Уотербери. Это я выясни­ла, что Ла — подделка. А теперь Рэйвен говорит, чтобы я шла в кроватку, будто я неуправляемая пятилетка.

Я прицеливаюсь в жестянку, что валяется, наполо­вину зарывшись в пепел, на краю погашенного костра, и смотрю, как она пролетает футов двадцать и врезает­ся в стену трейлера. Раздается возглас какого-то муж­чины:

— Успокойтесь, вы там!

Но мне плевать, не разбудила ли я его. Мне пле­вать, не разбужу ли я весь этот треклятый лагерь.

— Не спится?

Я в испуге разворачиваюсь. Корал сидит немного сзади от меня, подтянув колени к груди, рядом с дру­гим угасающим костром. Время от времени она вяло тыкает в костер палкой.

— Привет, — осторожно говорю я. С тех пор как ушел Алекс, Корал почти постоянно безмолвствует. — Я тебя не заметила.

Она смотрит мне в глаза и слабо улыбается.

— Мне тоже не спится.

Хотя я по-прежнему бешусь, нависать над Корал как-то странно, и я опускаюсь на одно из почерневших от дыма бревен, окружающих костер.

— Ты беспокоишься насчет завтрашнего?

— Не особенно.

Корал сует огню очередную палочку и смотрит, как та мгновенно вспыхивает.

— Для меня это не важно, не так ли?

— Это в каком смысле? — Я присматриваюсь к Ко­рал поближе в первый раз за неделю — я бессознатель­но избегала ее. В ней появилось нечто трагическое и какая-то пустота. Ее молочно-белая кожа выглядит словно оболочка — пустая, высосанная досуха.

Корал пожимает плечами и устремляет взгляд на угли.

— Да в том, что мне некого терять.

Я сглатываю. Мне хотелось поговорить с ней об Алексе, в некотором смысле извиниться, но слова не шли на ум. Даже сейчас они возникают — и встают мне поперек горла.

— Послушай, Корал. — Я набираю побольше воз­духа. Скажи это. Просто скажи. — Мне очень жаль, что Алекс ушел. Я понимаю... для тебя это должно быть очень тяжело.

Вот оно, высказанное вслух признание, что он при­надлежал ей и это она его потеряла. Стоит словам со­рваться с моих губ, как из меня словно воздух выхо­дит — как будто они сидели у меня в груди, раздувшись, словно воздушный шар, все это время.