Перед Рябушко разыгрывалась кровавая сцена из настоящего фильма ужасов. Живьем! Похоже, такого он никогда ещё не видел, потому что смотрел на нас с нескрываемым восторгом.

И тут, уже отчаявшийся, Сони совершил нечеловеческий рывок, послышался странный звук, в башке моментально поплыли звёздочки, и мне показалось, что то, что у меня когда-то росло на лице и называлось носом, мне начисто оторвали.

Сблизив глаза в одну точку, как у рабыни Изауры, я убедился, что нос, слава Богу, на месте, а на нём болтается что-то круглое.

Сони сиял как рождественская ёлка.

— Всё, Рижий, получьилось! Получьилось! Получьилось! Теперь осталось только закрепить концы.

— Что? Это ещё не всё? — ужаснулся я.

— Да это плевое дело!

Сони радостно приступил к завершению своей операции. Действительно, через несколько секунд всё уже было готово.

— Ну, как? — спросил Сони.

— А я откуда знаю как, — ответил я, вытирая глаза и пытаясь одновременно прислушаться к своим новым ощущениям.

На месте носа, а точнее в правой его половине что-то горело, и, вообще, я не мог избавиться от ощущения чего-то чужого.

В зеркало я пока смотреться не стал, пытаясь хоть немного прийти в себя. Рябушко бормотал что-то невразумительное, одобряюще улыбался, одновременно при этом саркастически ухмыляясь.

— И что теперь? — продолжал Сони. — Сейчас будем бровь прокалывать или ты больше не выдержишь?

Я посмотрел на часы и удивился — уже прошло без малого минут сорок, как я здесь сижу.

— Это надо же, сколько меня мучили, — подумал я, а вслух сказал:

— Нет, нет, обязательно сейчас, потому что уже никакая сила на свете не заставит меня прийти к тебе с этим ещё раз.

И сев снова поудобней на стул, я ещё подумал тогда:

— Если выдержу ещё и бровь, меня тогда не испугают и самые изощрённые пытки, а вырывание ногтей покажется просто невинной забавой.

Теперь индусские пальцы изучали мою левую бровь, оттягивая её на полметра, пока не нашли наиболее тонкий участок кожи.

Началось второе отделение кровавой сцены, поставленной по воспоминаниям маркиза де Сада. Рябушко и тараканы поспешно уселись вновь на свои места.

Что ж, второе отделение ничуть не уступало первому, даже наоборот. Если уж и проколоть бровь оказалось делом не из лёгких, то вставить в неё кольцо, вообще, не представлялось возможным. Но в Сони взыграли его личные амбиции, и теперь он уже хотя бы из принципа намеревался закончить своё дело.

Ковыряния в брови меня тоже как-то особо не привели в восторг, на глазах и всём лице снова выступила влага, и у меня было только одно желание — убежать отсюда с дикими криками и как можно подальше.

Изнасилование моего лица закончилось через тридцать минут. Выжатый как лимон Сони плюхнулся на кровать, не обращая внимания на протесты Рябушко, и ещё не было известно, кто из нас вымотался сегодня больше: я или Сони.

Мне хватило ума сразу не выбежать в коридор. Я медленно встал, подошёл к зеркалу и тут впервые увидел своё новое отражение.

Из зеркала на меня смотрела большая, опухшая, мокрая с синяками под глазами и прической «Конец света» рожа с двумя неимоверно большими кольцами в местах, где им совершенно не положено быть!

Я ужаснулся. Да, не таким, ох, не таким я представлял себе своё новое перевоплощение. Да увидав меня таким, моя родная мамочка выставила бы меня за дверь, наподдавая при этом ногой.

Около колец зияли огромные чудовищного вида кровавые раны. Вот почему первым делом я решил пробраться в туалет и тщательно всё промыть и сполоснуть лицо.

На моё счастье в очке никого не оказалось. Всё-таки, хорошо, что я выбрал для ЭТОГО позднее время суток, когда многие уже спали.

От очка до 204-ой я добрался, шатаясь, как пьяная сомнамбула — ну, точь в точь как тогда, когда я впервые закурил. Сейчас это, очевидно, объяснялось сильной потерей жизненного потенциала.

По пути я зашёл в 215-ую и, ища сигареты, подумал, что было бы, если Рудик или Владик сейчас неожиданно включили бы свет и увидали меня. Возможно, что кто-нибудь из них уже бы никогда не проснулся вновь.

Выйдя в коридор, я уселся около 204-ой и закурил. Нос горел, бровь горела, уши светились чёрно-малиновым оттенком и издалека должно быть представляли собой невиданное явление. Вся рожа, вообще, выглядела сплошным красным месивом и годилось, наверное, только для того, чтобы об неё вытирать ноги.

Вот с таким оригинальным и абстрактным лицом меня и застал Петька. Выйдя из своей 209-ой (в этом семестре среди «школьников» произошли некоторые изменения: к Изотьеву приехала жена, и их поселили отдельно в другом крыле, Петька переехал в 209-ую, которую, переехав к Гале, освободила Лена, и жил там один (!), а в 219-ой остались Ткачев с Глушковым), Петька сел напротив меня и, ничего плохого не думая, раскурил сигарету. И только потом взглянул на меня.