На торгу и правда удалось им найти Эйлига, и тот рассказал, что вести с запада приходят тревожные. Олаф сын Трюггви окрестил уже всю Норвегию до самого Халогаланда и теперь посылает священников в Исландию и Гренландию. И отказывается пускать в свою страну исландцев, ежели не принимают они веру в Белого Христа. Также Олаф строит в Трондхейме корабли один другого больше, и ясно становится, что теперь, когда вся его страна крещена, направит он эти корабли на восток, чтобы снова открыть себе пути и в Гардарики, и к конунгу Бурицлейву.

А еще Эйлиг рассказал, что Тюра, сестра Свейна, попросила у Олафа убежища, а он был так поражен ее набожностью и ученостью, что решил на ней жениться. Кетиль громко рассмеялся, а потом сказал:

– Что же, теперь мы можем сказать Ульфу, что пропавшая жена Бурицлейва найдена. Только вряд ли кому удастся вернуть ее мужу.

Бьёрн спросил, что же это всё будет значить для них, и Кетиль хлопнул его по плечу и сказал:

– Значит это, что уже скоро придет время нам поспорить с сыном Трюггви о том, кому пристало править Норвегией. Но теперь у Олафа на Балтике стало одним другом меньше.

Эйлиг кивнул и добавил:

– На торгу в Каупанге я слышал, как многие норвежцы говорили, что их торговля скуднеет от того, что ярл Эйрик не пропускает ни один норвежский корабль на восток. И им приходится платить втридорога нам, купцам с Готланда или из Ралсвика и других южных городов. Конечно, могут они торговать лесом с Исландией или отправлять в землю англов китовый жир, из которого благочестивый конунг Адальрод[46] делает свечи для своих церквей. Однако доход с того не такой, как с пушнины или с арабских тканей. Потому, говорят они, если Олаф хочет оставаться конунгом, то должен он открыть путь в Гардарики и дальше на юг. И ради этого они даже готовы терпеть его священников. И лучше бы ему заниматься этим, а не постройкой церквей по всему побережью.

Кетиль поблагодарил Эйлига за вести и передал ему кошель с серебром от ярла. А Хельги с Бьёрном спросили, не слыхал ли он чего про их отца Торбранда. Но Эйлиг ответил, что о Торбранде он ничего не слыхал и что это добрая весть. Потому как о людях, которых Олаф сжег или оставил связанными на скале перед приливом, он слышал много рассказов.

Затем Эйлиг продал Хельги и Бьёрну серебряные браслеты арабской работы для их женщин, уверив их, что лучшей цены они не найдут до самого Миклагара, и они отправились обратно. Там они рассказали Гудбранду то, что услышали на торгу.

На следующий день ярл собирал своих вождей, и Кетиль был среди них. Незадолго до заката Кетиль вернулся и позвал Хельги, Бьёрна, Тосте и Торгейра. Им он рассказал, что этим летом уже можно ждать сына Трюггви на Балтике. Но пока не посылал он стрелу по всем своим землям, чтобы звать бондов на войну. И у него нет войска, а только дружина, с которой непросто будет победить ярла Эйрика и его людей. Однако задумал Олаф не просто посадить воинов на корабли и довериться своей военной удаче. Видать, с тех пор как он принял крещение в земле англов, на милость богов он больше не полагается. Потому решил он построить много больших кораблей для своей дружины. И вот с ними-то справиться будет непросто, ведь борт самого малого из новых кораблей Олафа выше, чем у любого другого корабля, что есть у ярла или свеев, на полсажени. И сложно будет запрыгнуть на такой борт, особенно если оттуда будут лететь стрелы и копья. И все лучшие корабельных дел мастера со всего Севера теперь собрались у Олафа в его новом городе Нидаросе, потому как не жалеет он для них серебра, а то и золота. Так что во всей Дании и в Свитьоде едва ли найдутся умельцы, чтобы построить корабль, похожий на новые корабли Олафа.

– Потому, – сказал Кетиль, – когда Олаф появится на Балтике, самым лучшим для ярла Эйрика будет перейти горы и войти в Норвегию с востока с пешим войском. Однако неизвестно, как встретят их бонды, у которых придется забирать их припасы и кормить тысячу воинов.

Торгейр спросил:

– Могут ли свеи помочь нам с кораблями?

– У конунга свеев есть пять дюжин кораблей, – ответил Кетиль, – но он еще молод и вряд ли отважится выступить против такого славного воина, как сын Трюггви.

Тут Хельги спросил Кетиля:

– Кетиль, помню я, ты говорил, что у ромеев бой на море совсем не такой, как у нас, северян.

Кетиль задумался и ответил:

– Да, у ромеев на море всё совсем по-другому. Их корабли много больше наших – у них не одна, а две или даже три палубы. И на каждой палубе по две дюжины длинных весел, с которыми не под силу управляться одному гребцу. На каждое весло они сажают по двое. И многие из гребцов не свободные воины, а рабы. И чтобы рабы не могли перебить своих хозяев и захватить корабль, все они прикованы к своим скамьям. Если корабль идет ко дну, они идут в чертоги Ран вместе с ним. Воинов на таких кораблях не очень много, и в бою они не стараются взойти на борт вражеского корабля и перебить его команду. Но у ромеев есть секрет, который им, видно, раскрыл сам Локи. Они называют его гневом базилевса. Это жидкий огонь, который не гаснет даже на воде. На каждом корабле у них стоит особая печь с трубками из которых они плюются огненной струей, словно какие-то киты из Хель. Когда огонь попадает на вражеский корабль, тот сгорает, как сухое полено.

– А можем ли мы добыть такой огонь? – спросил Торгейр. – С одним таким кораблем мы бы устроили Олафу славный погребальный костер, на который он отправился бы вместе со всей своей дружиной.

И Хельги сказал, что о таком костре скальды пели бы до времени Последней битвы.

Но Кетиль ответил, что тайну огня ромеи хранят, как Фафнир хранил свое золото. И при каждом умельце, что готовит огненную смесь, на корабле есть воин, который должен его убить, если тому будет угрожать плен. Так что тайна умрет вместе с ним. Многие враги базилевса пытались украсть огонь, но ни у кого это не вышло.