А песни любил грустные, душевные. Как запоёт, не у одной молодицы слеза покатится.

Любили Гришиного отца и уважали. Уважение к себе он заработал честностью своей и трудом.

В газете районной о нём писали — ведь бригадир Мовчан привёз из Москвы с Выставки достижений народного хозяйства медаль.

Мать, когда Гриша заболеет, укладывает его на тёплую печь, подаёт мочёные яблоки. А потом, когда он поест, достаёт и отцовы часы, и медаль с выставки. Часы отец привёз с заработков. Бабуся говорила, что ездил он в Домбас. Но когда Гриша пошёл в школу, он узнал: Домбас — это Донбасс, Донецкий угольный бассейн. Из «Домбаса» отец привёз не только большие, как луковица, карманные часы, но и на всю жизнь метки — крапинки угля, въевшиеся в кожу рук, лица, шеи.

— Я меченый, — шутил отец.

Спрашивала мать, когда он уходил на войну:

— Почему часы не берёшь?

— Меня, Марина, пули будут будить. Чтоб не проспал царства небесного.

— Не ко времени шутишь, Иван.

— Теперь не узнаешь, когда ко времени, — вздохнул.

И успокаивал:

— Ничего, не бойся. Живой буду — не помру.

— Оно, Иван, как кому на роду написано, — покачала головой бабушка. — Один все моря пройдёт, побудет на коне и под конём, в геенне огненной, прости господи, а вернётся домой без единой царапинки.

Отец, однако, не все моря прошёл, а домой уже не вернётся никогда. Но память об отце везде останется. Не один, услышав о похоронной, склонит голову, вздохнув, скажет:

— Пусть земля тебе будет пухом, Иван! Любил ты её, землю, твёрдо стоял на земле, хотел, чтобы она ещё лучше стала.

Это правда. Гришу частенько он будил рано утром, шептал:

— Поедем, сынок, по мужскому делу…

Это значило — по делам хозяйства артельного, в степь, на фермы, в лес… Брал полусонного, выносил к своей бригадирской бричке, а когда выезжали в рассветную степь, показывал гуда, откуда всходило солнце:

— Смотри, сынок, такого больше не увидишь.

— Мы же недавно такое уже видели, — говорил Гриша.

Отец усмехнулся:

— Нет, сынок, то было другое. Одинаковых рассветов не бывает, как не бывает одинаковых людей, деревьев, трав… — И ласковым взглядом обводил поля пшеницы: — Озимая начинает звенеть…

Звенеть — значит хорошо взошла, перезимовала и весной, щедрой на тёплые дожди и на солнце, стала быстро расти.

Отзвенев, уже ходила волнами. И снова лёгкий вздох отца-хлебороба, для которого нет ничего прекраснее, чем пахать, сеять, косить, молотить.

— Скоро, сынок, жатва.

Сам любил жатву и хотел, чтобы и сын полюбил это удивительное время года с ранними рассветами и короткими ночами.

…Они с матерью возили снопы к молотилке, а бригадир Иван Мовчан стоял у барабана, в защитных очках, весь в золотистой пыли, он ловко подхватывал сноп, бросал его в пасть барабана Барабан злобно клацал зубами, пережёвывая солому… А когда, чихнув, останавливался усталый паровик, все трое садились под стогом соломы. Умытый, освежённый холодной водой, отец хитро подмигивал Грише: «Поборемся?» И они барахтались в душистой соломе до тех пор, пока мама не кидала притворно-гневно:

— Хватит уже, молотильщики. Солому в порошок перемелете. — А сама смотрела и на мужа и на сына так нежно, с такой ласковой улыбкой, на которую способна только счастливая женщина.

Отец покорно поднимал руки вверх, смешно– говорил маме:

— Не будем, больше не будем. Сдаюсь.

— Ну, борцы, обедать.

И они втроём обедали. Как всё это было вкусно! Свежие помидоры и малосольные огурцы, молоденькая картошка. И ещё суп из общего колхозного казана. За супом мама всегда Гришу посылала.

Не будет больше таких жатв! И не услышит он больше: «Поборемся?» И мама не скажет притворногневно: «Хватит уже, молотильщики…» Ничего такого не будет…

Будет солнце ясное стоять в небе, Ревна тихонько струиться, будут гоготать гуси… А отца не будет…

Митька смущённо кашляет.

— Давай, Гриша, напишем в районную газету письмо…

— Какое письмо?

— На фронт попросимся.

— Не возьмут нас.

— Вон Пилипко какой маленький был, а помогал красным… А у тебя отца убили… Возьмут. Помнишь, мы с тобой читали о пограничниках? Брат погибшего письмо написал кому следует. Там сказали: «Пусть служит брат на заставе, где служил погибший».

Пожал плечами Гриша.

— Не знаю, Мить, Яремченко надо спросить, председателя нашего. Я же теперь… хозяин.

Нахмурился Митька.

— И вправду ты хозяин теперь…

Он потоптался ещё немного и неожиданно предложил:

— Давай рыбы наловим…

Какая рыба? Разве можно в такое время думать о рыбе?

Митька не заметил Гришиного молчания.

— Я сеть принесу! — уже на ходу крикнул он, и его чёрные потрескавшиеся пятки замелькали на лугу. — А ты тут и за моими погляди!