— Помню, матушка!

— А знаешь ли отчего?

— Да оттого, что к нам в повозку заглянули пьяные стрельцы.

— О, нет! Я их не видела.

— Так отчего же?

— А вот отчего: мы проехали мимо большого дома с высоким теремом. Как я на него взглянула, так у меня сердце и забилось!.. Ведь этот дом… Ну, вот, ты опять станешь надо мной смеяться…

— Нет, не стану. Ну, что этот дом, Софья Андреевна?

— Да, да! Этот дом, два крыльца с большими навесами, терем с тремя окнами, белая каменная кладовая с железной дверью — все это показалось мне знакомым, родным, вот так бы туда и бросилась… Помнишь, как я заплакала?.. Ты, верно, думала оттого, что меня напугали стрельцы?.. Нет, Дашенька, мне жаль было расставаться с этим домом.

— И, матушка, ты опять за старое! Ведь уж столько раз тебе толковали, что лет пятнадцать тому назад — тебе еще было тогда годка четыре — ты была при смерти больна и как выздоровела, так забыла все прежнее, а помнила только то, что видела в бреду.

— В бреду!.. Ах, как это чудно!.. Я и теперь как будто бы сквозь сон, а помню… Даша! ведь у меня сестер не было?

— Не было, матушка

— А мне, помнится, их было много… и маленькая и большая… У меня и матушка была…

— Ну, конечно, была; да только ты ее не помнишь Батюшка твой сказывал, что тебе и году еще не было, как она умерла.

— Ах, нет, Даша!. Я говорю о другой, — ну вот что я во сне-то видела… Постой! — продолжала девица, приложив руку к голове. — Да, да!.. У меня и отец также был, только совсем не такой, как батюшка… и матушка у меня была, и нянюшка… Погоди, погоди!. Кажется, я начинаю вспоминать… Мы все едем, едем!.. А какой-то темный лес… а там… Да помню… мне что-то сделалось очень страшно… со мной никого нет, ни матушки, ни нянюшки… А там я как будто бы заснула

— О долго, долго спала… А что было после — ну, уж этого, Дашенька, я никак не могу вспомнить!..

— И, Софья Андреевна! охота же тебе вспоминать о том, что ты видела в бреду! Я тогда у вас в дому не жила, а слышала после: у тебя была такая огневица, что ты, почитай, целый месяц в память не приходила, так диво ли, что тебе и Бог весть что мерещилось?.. И со мной была однажды такая же болезнь, и мне также помнилось, что я боярыня, что у меня золота и серебра полные сундуки насыпаны, а как пришлось после опять за квашню приниматься, так поневоле вспомнила, что я работница… Да что об этом говорить! Знаешь ли, Софья Андреевна, зачем я была теперь у нашей хозяйки? Я хочу от нее допытаться, что за молодцов таких она провела вчера через наш двор; а уж нечего сказать — молодцы!.. Особливо тот, который пониже; что за личмяннои детина такой!..

— Ах, нет, Дашенька! Тот, который выше, гораздо миловиднее.

— Э!.. Так и ты их видела?

— Да… так… мельком… Я на ту пору сидела у окна… Чему же ты, Дарья, смеешься?

— Тому, матушка, что ты этак закраснелась… Ну!.. еще! словно маков цвет!.. Э-их, Софья Андреевна!.. Молоденька ты, матушка!.. Ну, что за беда, что ты взглянула на пригожего детину? Ведь ты не черница какая!

— Знаешь ли что, Дашенька? Помнишь, прошлого года на святках ты уговорила меня гадать?

— Помню, матушка! Ты еще сказывала мне, что видела во сне молодца, русоволосого, с голубыми глазами… Неужели этот высокий детина?..

— Ах, Дашенька, ну точь-в-точь такой же! И взгляд такой же унылый, и платье, помнится, на нем такое же…

— Вот что!.. Ну, Софья Андреевна, видно, он твой суженый.

— И, полно, Даша!.. Прохожий!..

— Что, матушка, прохожий, — не узнаешь!.. Вот и я также: ела на святках пересол, и меня во сне напоил какой-то вовсе не знакомый детина. Что ж ты думаешь? Н прошло месяца, как я его увидела!.. Да ты знаешь его: работник твоего батюшки, Архипка рыжий…

— Архипка!.. Да ведь он женат!

— А почему знать, матушка, может быть, и овдовеет. ~ Так ты думаешь, что этот прохожий молодец мой суженый?

— Да видно, что так. А жаль, что не другой!.. Другой-то пригожее.

— Ах, нет, Дашенька!

— Да чем же этот высокий показался тебе лучше своего товарища?

— Я и сама не знаю; но уж только лучше его я в жизнь свою никого не видала.

Вы можете себе представить, каково было Левшину, когда в эту самую минуту, может быть, блаженнейшую во всей его жизни, двери из сеней отворились, и он увидел Колобова, который манил его к себе. Левшин отскочил от перегородки, вышел потихоньку в сени и затворил за собою дверь.

— Ну, что ты, братец? — спросил он почти с досадою.

— Да что, Дмитрий Афанасьич, — отвечал Колобов, улыбаясь, — я вижу: не в пору гость хуже татарина! Ну что, хороша ли?

— Кто хороша?

— Вестимо кто — твоя соседка.

— А почем я знаю. Она ни разу не приходила в светлицу.

— Так чего же ты смотрел в щелку-то?

— Так — от безделья.

— Хитришь, брат!.. Ну, если твоей соседки нет, так войдем к тебе в светлицу.

— Нет, нет! — прервал торопливо Левшин. — Лучше здесь!.. Неравно кто-нибудь войдет, услышит, что мы разговариваем…