...В столице Его Императорское Величество дал сегодня обед в честь молодых литераторов, художников и скульпторов, выпускников Академии Искусств, Литературы, Живописи и Ваяния имени Вольфрама фон Эшенбаха. В своей речи Его Императорское Величество подчеркнул, что в связи с расселением человечества по галактике именно искусство служит связующим звеном между различными планетами с зачастую очень различающимися жизненными укладами, традициями, обычаями и самими условиями жизни. Ваше творчество, продолжал Его Величество, должно говорить о вещах конкретных и в то же время – универсальных, понятных и солдату на передовой, и рабочему в забое, и учёному в лаборатории. Каждый должен видеть в ваших работах что-то своё, а мы, закончил Его Величество, имперское правительство, никогда не оставим без поддержки творческих людей, напряжённо трудящихся на ниве поддержания единства человеческой расы...

– Вот так, понял, Кряк? – толкнул его локтем Мумба. – Не пито не едено... а денежки капают. Поддержим, сказал Его Величество, дай бог ему здоровья! Сиди себе, пиши себе... или кисточкой мажь... или по камню молоточком тюк, тюк, тюк... лафа, а не жизнь!

– Ну так чего же медлишь? – мгновенно откликнулся Назариан. – Флаг в руки – и давай. Будешь ярким представителем самобытного африканского искусства.

– Я не африканский, – обиделся Мумба. – Я с Гипериона.

– Само собой. А на Гиперион твои предки попали...

– С Земли, ясен пень!

– А на Земле они где жили? – ехидно спросил Назариан.

Мумба замялся.

– В Африке, – тоном знатока сообщил Назариан. – В Африке они жили. Так что не отвертишься.

Мумба, похоже, собрался обидеться всерьёз. Пришлось вмешаться.

– А что, Мумба? Что такое «африканское искусство», никто не знает. Кто знал, думаю, давно забыл. Значит, что бы ты ни нарисовал – это будет свежо и оригинально. Будешь основателем-возродителем. Получишь императорскую стипендию.

– Ладно тебе, командир, – пробурчал Мумба, но, похоже, мои слова ему польстили. – А стипендию... эх... не мешало бы.

Вот так. Шуточки-перешуточки, не шибко остроумные, как говорится, чем богаты. Скорее бы уж закончилось всё это. Чтобы домой, на Новый Крым. Не хочу сейчас даже думать о целях и средствах. Хочу выбраться с этой проклятой планеты. От одной мысли о «резервуаре» меня начинает тошнить,

Тем более что никто больше не собирается посвящать нас, мелких сошек, в происходящее. Я не знаю, какие выводы сделаны, например, из того, что бассейн, где покоится первый исток, явно искусственного происхождения и явно сделан человеческими руками? Почему никто не озаботится на самом деле подорвать пещеру, забросив туда бомбу объёмного взрыва? Почему, наконец, никто ничего не делает с «инкубатором» – в принципе, залив его напалмом сверху донизу, мы бы сожгли всю органику в нём. Почему? Почему? Почему? Или научники на самом деле убедили командование, что «исток» и «резервуар» – бесценные источники знаний и их надо не выжигать, а всемерно охранять?..

...Был вечер. Сегодня отделение заступало на охрану периметра, возведённого вокруг базы. Я как командир перебрался в крошечную караулку с жёстким топчаном.

Всю ночь мне предстояло обходить посты, проверять бдительность и заниматься прочими делами, подробно расписанными в Уставе строевой и караульной службы. Предстояли малоприятные двадцать четыре часа в наглухо затянутой броне (этим у нас никто не пренебрегал, выходя «на воздух»), с тяжеленным ранцем на спине и баллоном химического «напалмотушителя» на поясе.

Перед выходом, как всегда, построил отделение. Как всегда, пришлось дать кое-кому втык (не будем показывать пальцами, но это были Кряк и Фатих) за не полностью «глухую» броню. Ребята разошлись по постам. Я вернулся в караулку, к дублю пульта охранных систем. В принципе, через периметр не так просто перебраться, это вам не контрольно-следовая полоса. Но всё равно – старые добрые караулы под навесами-грибками бессмертны. Наверное, как и кроссы – со времён легионов Цезаря и Помпея.

Когда стемнело, я вышел с первым обходом. Всего постов пять, четыре по углам периметра и один «передовой», вынесенный ближе к «инкубатору». Пять «двоек» несут дежурство. Один дежурит, второй отдыхает. Потом смена.

...Я не успел пройти и двух десятков шагов по направлению к «передовому» посту, как у меня за спиной что-то негромко щёлкнуло. Удар в спину, и я покатился по земле, сзади на левой лопатке что-то мерзко шипело и трепыхалось.

Тело сработало само. Я что было силы шмякнулся оземь, стараясь покрепче приложиться левой лопаткой, правая рука уже сама выдернула нож. Придавленное, под лопаткой что-то мерзко трепыхалось, царапая броню. Я ткнул ножом – что-то заверещало, раздалось мокрое хлюпанье. Из-под меня вывернулось и заковыляло прочь какое-то создание размером с летучую мышь, неловко волоча почти полностью отсечённое перепончатое крыло.

Я не стал тратить на неё огнемётную смесь, просто растоптал – разумеется, после того, как поднял тревогу. И, как оказалось, вовремя.

Ночь шелестела сотнями тысяч мягких крыл. Над остатками мёртвого леса, над острыми обугленными лесинами медленно, словно в страшном сне, поднималась Туча. Мелкие летучие твари, от жука до летучей мыши. Их были там, наверное, сотни тысяч. Звёзды исчезли – их мгновенно задёрнуло тёмное крыло Я бросился назад.

Уже выли сирены, уже метались прожекторные лучи, уже бежала вторая смена., они так и не поняли, а я не успел объяснить, что такую силу не удержат никакие огнемёты. Самое умное, что мы могли бы сделать, – это бежать. Поднять вертолёты – они стояли рядом, на огороженной площадке – и взлететь. Потом – куда угодно. По азимуту. Пока не выработается горючее в баках. Потом сесть и запросить помощи...