Слобода замерла, притихла, притаилась.

Рота продвигалась уже к околице, когда на мост въехал танк, и тут же раздался мощнейший взрыв: его подбросило на край моста, он накренился, и рухнул в реку. Антон еще успел заметить, как вздыбился мост от взрыва, как падал танк, а чья-то сильная рука бросила его на землю.

– Ложись, дурило! Не в цирке, – Прибытков толкал Антона в заросший травой кювет. – Сейчас начнется.

Однако деревня по-прежнему молчала. Аисты уже давно снялись со своих гнезд, кружили в вышине, чутко прислушиваясь к обстановке внизу.

Некоторые полицаи осмелели, стали выглядывать из укрытий, послышались голоса, запахло дымом сигарет.

– Ты смотри, паря, что случилось-то – нас отрезали от Гансов! – удивленный голос молодого бойца Петьки Мухина заставил всех обернуться назад.

И действительно, рота успела перейти на этот берег, а немцы остались на том – моста больше не было. Вместо него торчали обломки плит, прямо по центру зияла огромная дыра, только с правой стороны, где когда-то ходили пешеходы, каким-то чудом сохранилась узкая сплошная полоска асфальта.

Рота без команды начала отступать к мосту, готовая в любой момент хоть вплавь вернуться на исходные позиции: без огневой поддержки входить в деревню не рискнули. Дорогу им перегородил командир с пистолетом в руках.

– Назад! Я сказал – назад! Застрелю любого, кто сделает еще хоть один шаг! – и выстрелил в воздух.

Длинная пулеметная очередь с немецкой бронемашины пронеслась над головами полицаев, заставила их рассыпаться по обе стороны дороги.

– Forverts! Los, los! – раздалась команда офицера, размахивающего пистолетом на том берегу.

– Вот вонючки, – недовольно ворчал Прибытков, располагаясь под огромной липой на краю деревни. – Сами идти не хотят, а нас, дурачков, прут под пули.

Однако и тут полицаям засидеться не дали, а погнали вглубь деревни. Антон с Кирюшей не расставались, медленно продвигались по улице вдоль домов, стараясь быстрее дойти до хаты Прибытковых. Она стояла целой и невредимой, входная дверь была приткнута небольшой палочкой. По деревенской традиции это сигнал, что хозяев в доме нет, но они обязательно вернуться. Кирюша не стерпел, забежал во внутрь и тут же выбежал обратно.

– Ну, слава Богу, все на месте. А теперь пойдем и дальше.

Тем временем рота прошла всю деревню насквозь, однако ни жителей, ни партизан нигде замечено не было. Все столпились около здания комендатуры, ожидая дальнейших указаний.

Бронемашины форсировали Деснянку вниз по течению, где когда-то Кирюша дожидался Антона. Одна за другой они остановились вдоль улицы, из них соскочили солдаты, и выстроились у машин. Еще через мгновение Антон увидел, как они забегали с огнеметами от хаты к хате, и в летнее небо потянулись клубы густого черного дыма: деревня горела. Прибытков бросился к своему дому, за ним устремился и Антон. Облитая из огнемета, она уже пылала со стороны сеней, языки пламени лизали крышу, крытую щепой. Со двора выходил солдат с огромным ранцем за спиной и горящим раструбом в руках. Еще один уже стоял на улице.

– Это же мой, мой дом, уроды! – глаза бешено сверкали, он бегал по двору, пытался кинуться в избу, но огонь бушевал, перекинулся на сарай, и дровяник.

Антон ухватил Кирюшу, оттащил от горящего дома, повалил и прижал к земле.

– Все, все, успокойся! Поздно, уже поздно.

Два солдата стояли рядом, смотрели на корчившегося на земле полицая, его товарища, покрутили пальцем у виска, и направились к следующему соседнему дому.

А хозяин сидел на траве, смотрел бессмысленным взглядом на свой горящий дом и плакал. Слез не стеснялся, они текли по его морщинистому, обветренному лицу, скатывались на расстегнутый отворот форменного френча, пальцы рук в бессилии скребли землю. Щербич стоял на коленях перед ним, обхватив его за плечи, прижимал к себе.

– Успокойся, успокойся, дядя Кирюша. Поздно, уже поздно. Все наладится, вот увидишь, все будет хорошо, – гладил, как маленького, по голове. Ему было искренне жаль вот этого немолодого человека, который в последнее время вошел в его жизнь, так опекает, бережет, переживает за него, и, вообще, – стал вместо отца.

Прибытков затих, опустив голову, сцепив руки на коленях. Дом догорал, изредка языки пламени еще вспыхивали над пожарищем, на месте, где стоял сарай, вился легкий дымок. Из хаты проступила на свет, на всеобщее обозрение русская печь, вся почерневшая, усыпанная головешками, с нелепо глядящей на мир заслонкой.

Именно ее вид резанул по живому, вернул к действительности Кирюшу.

– Не прощу, никогда не прощу! – яростно прошептал, выдавил из себя. – Своими руками сложил эту печку, она меня вместе с домом к жизни вернула после тюрьмы, а эти уроды…, – заскрежетал зубами, застонал от бессилия мужик.

Антон понимал его, сочувствовал, боясь даже в мыслях представить себя на его месте. Захотелось домой, к Фекле.

– Вставай, дядя Кирюша, пойдем. Вон уже кличут нас.

По улице в их сторону бежал Петька Мухин, энергично размахивая рукам, что-то кричал. Прибытков поднялся, замер с минуту перед пепелищем, снял шапку, стал на колени, постоял так, опустив голову, перекрестился и встал.