– У вас веник и пыльная тряпка есть? – заглядывая в комнату, деловито и отстранение спросила она, будто для того только и приехала, чтобы прибраться на его даче.

Он вынес ей веник и тряпку, показал, где вода, и она со старанием добросовестной уборщицы принялась наводить чистоту. С соседней, с тыла, дачи женский немолодой голос позвал Антона Николаевича. Он откликнулся на зов и заговорил оживленно, как бывает при встрече с давно не виденными соседями, с которыми объединяют общие Дачные интересы и заботы. Все это было из неведомой Анне Константиновне жизни, к которой никогда не приходилось хоть краем прикоснуться.

Углубившись в себя, она снимала веником паутину, затянувшую углы веранды, и не сразу поняла, что это Антон Николаевич ее зовет:

– Анна Константиновна! Выйдите на минутку!

Ему еще раз пришлось повторить, более настойчиво и громко, пока она преодолела себя и пошла показываться на чужие глаза.

– Познакомьтесь, – сказал Антон Николаевич собеседнице, стоявшей, опершись на черенок лопаты, по ту сторону невысокого штакетника, – мой добрый товарищ и спутник. И вообразить не можете, как она много обо всем знает, до чего легка на подъем, какой неутомимый ходок!

Это она-то – неутомимый ходок?! От неловкости слушать такое о себе никак не удавалось вглядеться в женщину за забором. По седине и голосу ясно, что пожилая, а подробнее лицо не вырисовывалось из-за тумана, застлавшего отчего-то глаза.

– А это, – обратился он теперь уже к Анне Константиновне, – Елена Георгиевна, наша давняя соседка, прекрасный, доложу вам, детский врач. И моих детей когда-то по дружбе лечила, и к внукам до сих пор, в случае надобности, на помощь прибегает.

– Очень приятно, – пробормотала Анна Константиновна, чувствуя, что выглядит нелепо в длинном, узком, подпоясанном поверх платья халате, и отчаиваясь, что ничего уже нельзя изменить и поправить.

– Это просто замечательно, что всюду бываете, в четырех стенах не заперлись, – одобрительно, обращаясь к ним обоим, заговорила Елена Георгиевна. – Как я, например. А куда денешься: двое внуков, кто, кроме бабки со стороны матери, нянчить будет? – Анна Константиновна увидела наконец ее отчетливо: голубенькие, излучающие добродушие щелочки глаз в окружении улыбчивых морщин, особенно густо сбежавшихся на маленьком носу к переносице. Через эти лукавые веселые морщинки проглядывалось, какой она была в молодости: смешливой и, наверно, даже озорной. Невысокая, худенькая, по всему видно, что не по возрасту подвижная и крепкая: из тех пожилых женщин, которые, пока болезнь не повалит, с рюкзаками в походы ходят и каждое воскресенье на лыжах бегают, – сложила о ней свое благоприятное мнение Анна Константиновна.

– Мы еще собираемся в Кижи летом съездить, – говорил Антон Николаевич, похоже несколько хвастаясь тем, какие они, в самом деле, молодцы: не сидят в четырех стенах, живут полноценно.

– Антон Николаевич редкий человек, – как бы подтвердила Анне Константиновне соседка. – Я не устаю им восхищаться: по часу в саду зарядку делает, не всякий молодой сумеет.

– Не по часу, положим, – польщенно возразил он. – Но не меньше сорока минут. Меня Марьяна еще в молодости приучила, – объяснил он Анне Константиновне. – Она, как артистка, всегда должна была быть в форме. Я только зарядку, а она и в теннис играла, и в бассейне всю зиму плавала.

– До последних дней такой и была – подтянутой, стройной.

Да, по халату видно, подумала Анна Константиновна, слегка завидуя умершей: что такая была и так о ней хорошо говорят.

– Нынче-то кто на даче будет? – после молчания, отданного печальным воспоминаниям, спросила Елена Георгиевна.

Перед тем как ответить, Антон Николаевич подержал немного губы трубочкой, посвистел что-то про себя. Такая у него была привычка, когда затруднялся с ответом. Постояв немного, губы трубочкой, проговорил:

– Не решили еще. Татьяна на все лето Любочку в пионерлагерь намерена спровадить, сами – в Прибалтику, где бомонд, – не без насмешки слово произнес. – А Николка с семейством – в автотуризм на своих «Жигулях»: палатка, надувные лодки, костры и прочая романтика, – тут уже одобрительно было сказано.

– Так что же, все лето дому пустовать? – забеспокоилась Елена Георгиевна.

– Не исключено, что я немного поживу, – успокоил ее Антон Николаевич. – Если Анна Константиновна согласится разделить мое одиночество, – и посмотрел вопросительно, но вместе с тем и с обидевшей ее почему-то уверенностью, что как он захочет, так и будет.

Час от часу не легче!.. В качестве кого же он намерен ее здесь поселить? Домоправительницы – стряпать, с веником ходить?.. Анна Константиновна вся внутри съежилась от страха, что подозрение сейчас, сию секунду подтвердится и ее воздушный замок (или карточный домик) в один миг рассыплется. Не стала ждать этой ужасной катастрофы:

– Чайник, наверно, вскипел, – и чуть не бегом заторопилась к дому.

За ее спиной Антон Николаевич приглашал соседку:

– Просим к нашему шалашу. Чаю попьем. Анна Константиновна полную сумку яств привезла.