И она повернула обратно.

Легкие занавеси – наследие давней генуэзской традиции – всколыхнулись от порыва морского бриза. Ветер уже нес собой октябрьскую прохладу, хотя тепло покидало эти края с заметной неохотой.

Но тех двоих, которые стояли в церемониальном зале Дворца дожей, не волновали ни ветер, ни солнце, ни первые признаки приближающейся зимы. Проломлена была городская стена, разрушены величественные двухбашенные ворота Порта-Сопрано, потерял каменную верхушку маяк, сгорели и были потоплены многочисленные корабли – гавань долго придется очищать от их обломков… Генуя пала. Сокрушенная и покорная, она склонилась перед новыми господами. Она еще не знала, что этим господам не нужны ее богатства, связи или налаженная торговля. Человеческое мясо, живое или не очень, – вот, пожалуй, и все, что им требовалось.

– Хединиты больше не беспокоили?

Спрашивал один из двоих. Ассирийцы могли бы признать его за выходца из своего племени: смуглая кожа, волосы цвета сажи, вьющаяся борода, прихваченная посередине золотой нитью, сросшиеся брови над черными глазами и узкий горбатый нос. Но к роду ассирийцев мужчина не имел никакого отношения. Как и вообще к этому миру. Тело его, плотное и грузноватое, таило в себе скрытые возможности, а богато расшитая канди и накинутая поверх парчовая перевязь лишь отражали личное тщеславие, но ничего не говорили о происхождении. Его можно было бы назвать крепким мужем лет пятидесяти, если не всматриваться в зрачки. Слишком базальтовые, слишком бездонные, слишком дианойтические [2] и просто немного «слишком». В них читались не десятилетия, века.

Того, к кому обращался чернобородый, тоже нельзя было причислить к обычным людям. Высокий, намного выше среднего человека, с широкими плечами и бугристыми мускулами, серое лицо искромсано глубокими расщелинами, на гладком черепе ни единого волоса, уши срезаны наполовину, неровные шрамы на них зажили давным-давно.

Он приподнял веки, лишенные ресниц, и глаза неожиданно блеснули яркой небесной голубизной. Будто художник, рисовавший это существо, в последний момент нашел у себя васильковую краску и завершающим мазком подарил картине немного цвета. Но в этом «небе» не светило солнце, оно давно закатилось, оставив после себя пустую ледяную твердь.

– Нет. Тот случай в городишке был единственным, – прозвучал сухой, безучастный голос.

– Хессанор, ты знаешь, как это важно. Никто не объявлялся рядом?

– Никто. Не считай меня идиотом, Зафир, я разослал соглядатаев во все ближайшие области.

«Ассириец» подошел к арке окна, откинул занавесь.

– Они подозрительно быстро узнали о нашем появлении. Наверное, проследили от места разрыва, хотя я постарался, чтобы оно тут же затянулось.

Хессанор пожал плечами:

– Нельзя разорвать ткань мира, вломиться в него и рассчитывать, что местные маги ничего не почувствуют.

Зафир глянул на соратника через плечо:

– Не умничай. И не забывайся. Я дал тебе мощь Хаоса, но я же в состоянии ее отобрать, помни об этом.

Веки Хессанора снова опустились.

– Я помню.

– Так-то лучше, – чернобородый хмыкнул. – Но все же я не ожидал, что спустя столетия адепты Хедина и Ракота будут поддерживать столь высокий уровень бдительности. Здесь же не Хьервард и не Мельин, всего лишь отражение Терры.

– Однако именно тут заперты твои товарищи.

– Они мне не товарищи. Кучка самоуверенных глупцов, решивших, что им по силам разгадать тайну отсутствия магии на Терре и пленить Хедина. Но без них невозможно ничего предпринять. Владыки Хаоса недовольны, я ощущаю их призыв, они гонят и гонят меня, торопят, подталкивают. Так что в этот раз никаких ошибок, пора вызволить черных магов.

– Думаешь, новое оружие не подведет? – голос Хессанора по-прежнему оставался равнодушным.

Зафир ответил не сразу. Нахмурился, по кончикам пальцев пробежали синие искорки. Однако молния, готовая возникнуть в руке, так и не появилась.

– Мне было трудно с ним управиться. Тебе ли не знать, сколько я потратил времени на то, чтобы усмирить эту магию, – в иных мирах прошли века. Она могуча… только с ее помощью можно разрушить темницы. А если вдруг и ее не хватит, тогда мы задействуем запасной план. Наращивай армию, Хессанор, в случае неудачи мне понадобится много смертных, готовых принести себя в жертву.

Зафир отошел от оконного проема, уселся в резное кресло. Твои товарищи… Хессанор мыслит устаревшими понятиями или, по меньшей мере, использует устаревшие слова. Дружба между хаоситами невозможна. Они – отражение самого Хаоса: одинокие частицы, несомые эфирными бурями и неуправляемыми потоками внешней бездны. Но как и их господин, Хаос, они умеют объединяться, концентрировать внимание и направление сил. Они одновременно сосуществуют вместе и сами по себе – всегда.

Когда Хедин с Ракотом отправляли свои рати на штурм Брандея, оплота черных магов, Зафира там не было. Верно, сам Хаос подсказал чародею держаться от острова подальше. Из своего безопасного убежища он видел, как разрезали густой туман Междумирья Ракотовы полчища, как накатывали они на стены цитадели. На какой-то жалкий миг их заставило отступить «покрывало Хаоса» и «огненный треножник», но потом вмешались Новые боги… Хедин и Ракот, Ракот и Хедин… неизменно вдвоем, неизменно друг рядом с другом… Боги уничтожили крепость, и Брандей сгинул безвозвратно под гнетом их чудовищной мощи.

Ухоженные ногти Зафира впились в подлокотник. Сколько тогда погибло «частиц» Хаоса, сколько его слуг растворилось в сокрушающей магии Новых богов? Хаос оказался полностью обескровлен, лишен своих главных щупалец в Упорядоченном. Даже совокупных сил всех чародеев острова не хватило для того, чтобы удержать позиции. Хаос отступил.

Дарнар, Кали, Схарм, Юргнорд, Киршстиф, Рейнгард и еще несколько колдунов Брандея – не из старших, а из младших исполнителей – спаслись лишь чудом.

Потом они поглядывали на Зафира с пренебрежением. Мол, улизнул до начала битвы, не стал вступаться, не помог… Слово «струсил» не произносилось, но чувствовалось во всем их поведении.