Вам нужно многому учиться, и нам нужно вас многому научить; также мы не отказываемся идти до самого конца. Но мы действительно должны вас просить воздержаться от спешных выводов. Я не упрекаю вас, мой дорогой друг, я скорее упрекаю самого себя, если тут надо было бы упрекать кого-либо, за исключением наших соответственных образов мышления и привычек, столь диаметрально противоположных. Так как мы привыкли обучать чел, которые знают достаточно, находясь за пределами всяких «если» и «но» во время уроков, то я легко могу забыть, что, занимаясь с вами, делаю работу, обычно доверяемую этим челам. Впредь я буду уделять больше времени ответам на ваши вопросы. Ваши письма, отправленные в Лондон, не могут принести вреда, и я уверен, что, наоборот, они принесут пользу. Они прекрасно написаны, а исключения могут быть упомянуты и все остальное охвачено в одном из будущих писем.

У меня нет возражений, чтобы вы сделали выписки для полковника Чезни, кроме одного – он не теософ. Только будьте осторожны и не забудьте ваших частностей и исключений, когда будете объяснять ваши правила. Запомните еще, что даже среди самоубийц многие никогда не позволят себе быть втянутыми в вихрь медиумизма, и, пожалуйста, не обвиняйте меня в «непоследовательности» или противоречиях, когда мы подходим к сути. Если бы вы только знали, как я пишу свои письма и сколько времени я в состоянии уделить им, вероятно, вы отнеслись бы к ним менее критически, чтобы не сказать придирчиво. Ладно, а как вам нравится идея иискусство Джуал Кула? В течение последних десяти дней я даже мельком не видел Симлы.

Любящий вас К.Х.

Мой дорогой друг!

Я чувствую себя (ментально) подавленным этим непрекращающимся состоянием неизбежного противодействия и продолжающихся атак на наши твердыни! В течение всей моей тихой сознательной жизни я никогда не встречал человека более цепкого и неблагоразумного! Я так не могу продолжать, проводя свою жизнь в бесполезном протесте; и если вы не можете распространить свое дружеское влияние на него, нам всем придется расстаться в недалеком будущем. Я был у Чохана, когда получил письмо, которое прилагаю, и Чохан был так возмущен, что охарактеризовал все это тибетским словом, означающим «комедия». не то чтобы он (Хьюм. – Ред.)стремился «творить добро» или «помочь успеху Теософского общества» – это просто, верите вы мне или нет, ненасытная гордыня в нем; свирепое интенсивное желание чувствовать себя и показывать другим, что он «избранный», что он знает то, о чем другие едва ли могут догадываться. не протестуйте, это бесполезно. Мы знаем, а вы не знаете. На днях Чохан слышал идиотские, но до боли искренние жалобы «жены» и обратил на них внимание. не таков человек, который стремится стать «совершенной душой», и тот, кто способен писать о брате-теософе так, как он писал мне о Ферне, тот не теософ. Пусть это будет строго секретно, не доводите до его сведения ничего, кроме того, что он прочтет сам в моем письме к нему. Я хочу, чтобы вы прочитали оба письма, прежде чем отнести их ему, и я прошу вас присутствовать, когда он их будет читать.

Я посмотрю, что можно будет сделать для полковника Чезни, и полагаю, Джуал Кул к нему расположен. Думаю, я в первый раз в жизни пришел в настоящее уныние. Все же ради Общества я бы не хотел терять его (Хьюма. – Ред.). Ладно, сделаю все, что смогу, но опасаюсь, что когда-нибудь он сам испортит дело.

Ваш искренне К.Х.

Мой добрый друг!

Помните, что в феномене, предназначенном для полковника Чезни, была, есть и будет только одна действительно феноменальная вещь, или, вернее, оккультное действие – сходство вашего покорного слуги, эта лучшая черта обоих произведений Д. Кула. Остальное в этом представлении, несмотря на его таинственный характер, является чем-то слишком натуральным, чего я совсем не одобряю. Но я не имею права идти против традиционного образа действия, как бы ни хотел избегнуть его практического применения.

Сохраняйте все это только в вашем дружеском сердце, пока не настанет день открыть некоторым лицам, что вы предупреждены об этом. Я не осмеливаюсь сказать больше. Испытания суровы в течение всего цикла и определенно не совпадут с европейскими понятиями о верности и искренности. Но, каково бы ни было мое нежелание применять такие средства или даже только разрешать их применение к моим ученикам, все же я должен сказать, что обман, недостаток доверия и ловушки, предназначенные заманить Братьев, столь умножились в последнее время, и так мало времени осталось до того дня, который должен решить отбор учеников, что я не могу не думать, что наши Владыки, в особенности М., в конце концов, правы. В борьбе с врагом следует применять равное или лучшее оружие, но не дайте себя обманывать внешностью. Хотелось бы, чтобы я мог быть столь же откровенен с мистером Хьюмом, которого я так же искренне уважаю за одни его настоящие полноценные качества, как и упрекаю за другие. Когда же кто-нибудь из вас узнает и поймет, кто мы на самом деле, вместо погружения в мир выдумок!

В случае, если полковник Чезни будет говорить вам о некоторых вещах, скажите ему, чтобы он не доверял видимости. Он джентльмен, и недопустимо, чтобы он находился в неведении, которое никогда не предназначалось для него, но было лишь испытанием для тех, кто хотел навязать себя нам с нечистым сердцем. Кризис близок. Кто окажется победителем?

К.Х.

Мой дорогой друг!

Я смертельно устал и полон отвращения из-за всех этих пререканий. Пожалуйста, прочтите это, прежде чем передать мистеру Хьюму. Если бы он в благодарность требовал фунт плоти, я бы ничего не возразил, но фунт бесполезного многословия – это действительно больше, чем даже я могу выдержать!

Всегда ваш К.Х.