— Какая жалость, — притворно сказала Вера, но получилось так натурально, что все засмеялись еще гуще.

— А правда, что в среднеазиатских республиках с шестнадцати?

— Ура, едем в Таджикистан!

— Обормот! Получи сначала аттестат зрелости! — голос был тоже ломающийся, но уже близкий к басу.

— Я что, не зрелый?

— Ребята, сейчас Вера сыграет нам!

— Дай сперва пожрать человеку.

— Ты — человек?

— Да! И — звучу гордо!

…На кухне Люба уткнулась носом в предплечье мужа.

— Ну, ну, успокойся, — сказал он. — Если дочь становится взрослой, это не значит, что родители выходят в тираж.

— Ты что, уезжаешь?

— Машина ждет. У меня очень важное совещание. Извини.

— Лучше бы ты остался.

— А ты хочешь, чтобы твой супружник вышел в лауреаты? Тогда терпи.

Он поцеловал ее в щеку, взял «дипломат» и тихонько прошел через коридор. Люба проводила его до площадки. Он сказал:

— Не разгоняй их. Пусть ребята повеселятся.

— Завтра у всех занятия… — возразила она и хотела сказать что-то еще, но поперхнулась и прикусила губу.

На площадке стояла… Наталья Зуева.

— Здрасьте, — басом произнесла новая гостья и закашлялась.

Михаил Георгиевич переложил «дипломат» в другую руку. Казалось, он хотел силой выпроводить Наталью.

— Я же просил тебя никогда больше не приходить сюда! — громко и раздраженно сказал он. — Никогда!

Люба вышла на площадку и прикрыла дверь. Умоляющим взглядом она приостановила бешеное раздражение мужа. Он прищурился, пытаясь вернуть себе обычное для него состояние — состояние насмешливого спокойствия.

— А я к тебе, что ли? — раздался сиплый, прокуренный бас Натальи. — Да к тебе я и сто лет не приду!

Бриш поглядел на часы, потом очень выразительно на жену:

— Жаль, что у меня нет времени…

Он не стал дожидаться лифта. Быстро сбежал вниз.

Наталья вначале расхохоталась ему вслед. Только после этого обернулась к Любе:

— А ты? Тоже не хочешь меня на глаза пускать?

— Нет, ну что ты… — растерялась Люба, — заходи.

Наталья прошла в дверь. От нее пахло водкой и табаком. Обрюзгшее лицо было небрежно запудрено. Дорогая, но давно не чищенная бордовая юбка еле висела на бедрах. Но особенно отвратительно выглядела хозяйственная сумка, из которой торчали три несвежих розовых гладиолуса.

— Уйду, уйду, вот только Веру поздравлю, — говорила она и не сопротивлялась, когда Люба подталкивала ее в сторону кухни. — Брезгуешь? Эх, Любка! Культурная стала!

Она вытащила из сумки наполовину опорожненную водочную бутылку.

— Наташа, только не пей, пожалуйста! — взмолилась Люба. — Прошу тебя…

— Я немножко, Любаша. Чуточку…

— Ну, хорошо, только не показывайся туда, очень тебя прошу.

Люба, не зная что делать, побежала в гостиную, а когда вернулась, то Наталья стала еще пьянее:

— Я Славке по телефону говорю: «Ты чего в Москву ко мне не едешь?» А он говорит: «Мне там нечего делать, в твоей Москве. Мне хорошо в Люберцах». Понимаешь, у него позвоночник совсем не гнется. А пенсия у него больше моей зарплаты.

Люба чувствовала, что пьяная Наталья вот-вот встанет и пойдет поздравлять Веру, понесет эти поблекшие розовые гладиолусы. Хорошо, что в гостиной было шумно, играли на пианино, никто не заметил прихода Натальи. Люба лихорадочно придумывала способ ее выпроводить. Как назло, Ромка появился на кухне:

— Мама, мне можно во двор?

— Иди, только не ходи далеко.

И тут Наталья сграбастала Ромку и начала его обнимать:

— Ах ты, мой малюсенький, ах ты, медведушка!

Ромка с явным удовольствием высвободился из пьяных объятий. Любе пришлось идти закрывать за ним дверь, тем временем Наталья выпила еще полстакана. Она курила.

Люба ужаснулась при виде почти пустой бутылки:

— Наташа, ну что ты делаешь…

— А что? — забасила Наталья. — Я неделю работаю как пчелка! Иной раз и по выходным вкалываю. Меня на работе ценят… Весь универмаг знает…

— Ценят тебя! — не удержалась Люба. — А сколько раз увольняли? Ты погляди на себя в зеркало, на кого ты стала похожа?!