Все углы, щели, дыры образовывали как бы особый микромир, оживавший во время игр на полу. Дом был живым. Живой организм из дерева, глины и камня. Летом в доме жужжали мухи. Зудели жалобно на липучке. Иногда они падали в тарелку с бульоном, борщом или картофельной похлебкой. В суровые зимы лед сковывал воду в ведрах, которые стояли на сундуке. По вечерам в красном шкафчике скреблись мыши. А то вдруг пробегала черная жужелица. Зимой мороз разрисовывал оконные стекла цветами. И ночью дом продолжал жить. В нем что-то шуршало, скрипело, шелестело, шаркало. Мы срослись с домом. С его полами, стенами, дверями и окнами. Летом с крыши стекала дождевая вода, вначале темная и мутная, потом все прозрачнее, чище, полная желтого света. Из бочки, пахнущей смолой, черпали дождевую воду для мытья головы. Вода была шелковистая, мягкая.

Лица под дождем. Дождь на лицах. Осенние, летние, весенние дожди. Идут столько, сколько я помню этот мир. Вот я стою под деревом. Сквозь ветки и листву крупные капли летят мне на голову, на руки. А вот стою в подворотне какого-то дома, пережидаю дождь. Он все льет и льет. Еще последние дождинки бьют по лужам, а мы уже выбегаем на дорогу. Мчимся по Длугой. Там, в конце, лицо нашего хозяина. Описывать его не стану. Одно из тысячи лиц. Да я и не смогу его описать. Не помню черт. Человек умирает в кругу знакомых лиц. Надо выйти из этого круга, надо его разорвать и покинуть. Но, покинув его, перестаешь существовать.

Нужно убежать от знакомых фамилий, лиц, картин, чтобы заново родиться. На память приходит загадочный фрагмент апокрифа, над которым я немало времени размышлял: «Сказали ему: Неужто детьми войдем мы в Царствие Твое? Господь отвечал им: Когда из двух сделаете одно и когда то, что внутри, станет как то, что снаружи, а то, что внутри и то, что снаружи как то, что внутри; и гора сделается ямою; и если мужчина и женщина станут одно, и мужчина не будет мужчиной, и женщина женщиной; когда очи заменят око, рука руку, стопа стопу; и один образ сменит другой — тогда вы взойдете в Царствие Небесное…»

Я вижу слезу, которая катится по загорелой щеке, касается уголка губ и исчезает. За ней медленно ползет вторая. Мой сын молча сидит за столом, погруженный в свой мир. В собственный мир, как в глубокую, темную, не ведомую мне воду. Не вижу ни дна ее, ни берегов. Передо мной сидит двенадцатилетний чужой человечек. Что творится в этой голове под коротко остриженными, выгоревшими на солнце волосами, похожими на щетку? Черные зрачки поглядывали на меня без любви и без ненависти. Внимательно. Именно этот внимательный, немой взгляд вывел меня из себя. Я закричал, что он читает нечетко, небрежно. Сын буркнул в ответ что-то очень невнятное. Я разозлился и ударил его по руке. Мальчик не проронил ни звука, а через секунду я заметил, как у него набухают веки. Тяжелеют от слез. А потом пронизанные светом слезы бегут по усыпанным желтыми веснушками и черными родинками щекам. Красиво очерченные губы оставались безмолвны. Одна, вторая слезинка падали ему на руку. На неподвижную, загорелую мальчишескую ладонь. Передо мной сидел мой сын. Ему уже исполнилось двенадцать. У него большие красивые руки, в их форме еще угадывается контур детской ручки. Пухлой, со следами ямочек у основания пальцев. Трогательные руки подростка. Они немного стыдятся самих себя, безвольные, а через миг — подвижные, полные жизни. Вот он начал читать иностранные слова. Я слушаю его голос. Прерываю зазубривание иноязычных слов и принимаюсь его поучать. Гнев постепенно отступает, и я объясняю мальчику его обязанности. Он слушает, смотрит мне в глаза, молчит.

— Повторяю еще раз, современный человек должен знать хотя бы два иностранных языка, в наше время человек без знания языков, можно сказать, калека, иностранные языки требуют систематических занятий. Надо учить слова и читать вслух… — Потом добавляю: — С меня пример не бери… у меня не было условий… я знаю два, нет, три иностранных языка, но один хуже другого… тут я плохой пример для подражания… Бывали моменты, когда я чувствовал себя в Париже немым…

Я говорю все быстрей, и вместе со словами снова накатывается волна злости. Замолкаю. Сижу с опущенной головой. Затем продолжаю вне всякой связи с тем, о чем я думал и говорил:

— Знаешь, сынок, говорят, что я — «поэт».

Улыбка, нерешительная улыбка. Мальчик вытирает глаза сжатой в кулачок рукой. Я протягиваю ему носовой платок.

— Наверное, так и есть. Не знаю. Все очень непросто. Пойдем-ка в лес.

Мне кажется, он начинает понимать… Не то, что я пишу. Он начинает понимать, кто я и как живу.

В доме так было заведено: моя работа была скрыта от детей. До них не долетали отзвуки «поражений» и «побед». Не слышали они ни фанфар, ни злобного лая.

— Оставим эту тему, сынок, пошли на море.

Мы идем лесом, лугами, по мостику над ручьем и опять лесом.

Море.

В прежние времена поэты так красиво описывали море, горы, лес, небо. Да ведь и я… и я обладаю этой таинственной властью над словом. Надо попробовать. Может, удастся.

Мы лежим на песке.

Вот рыжеволосая красавица, укрывшись в ложбинке, нежится на зеленом полотенце. Старикан вылез из воды в обвисшем исподнем. Прикрывается одеялом. Его приятель — широкое красное лицо под щеткой седых волос — плещется, фыркает, покрякивает. Начинает резвиться. Волна ударяет в него, колышет. Немного погодя оба уже на песке. Заслоняют друг друга одеялами, одеваются. Выглядит это как некий ритуальный танец с коленцами. Молодежь с добродушным удивлением и улыбкой наблюдает за сценкой из старомодного фильма, которая разыгрывается у них на глазах.

Рыжеволосая прыскает со смеху.

Уже позже мне стало известно, что двое почтенных старцев в странных купальных костюмах, похожие на Флипа и Флэпа [51] , — отцы-иезуиты из хосписа, который здесь содержит их монашеский орден. Один из них — выдающийся ученый… тот, что плескался в воде, как старый седой младенец. Быть может, реформа Церкви не обойдет стороной и покроя купальных костюмов для священников, монахинь и известных теологов?.. Мой сын бредет по пляжу, удаляется от меня. Интересно, сколько человек из побывавших здесь в нынешнем году сумеют описать море? Это почти невозможно. «Поэзия — это самоубийство», — сказал Хеббель [52] . Иногда я начинаю понимать мрачный смысл изречения философа, но забываю о нем во время работы, когда пишу стихи. Стихосложение — акт совершенно особого свойства, оно, скорее, сродни ремеслу. Вполне пригодному для жизни. Ведь я сам — «поэзия», моей поэзии без меня нет. Она из меня исходит, я из нее выбираюсь, с трудом сбрасываю то, что за целые годы, трудясь в поте лица, соткал, сложил, построил. Ты видишь, где я оказался? Туда со мной не ходи.