– Ну да, конечно, надо исполнить, – торопливо ответил Платон Александрович. – Я сейчас прикажу Клингеру нарядить кадет… Выпейте с нами вина, голубчик, за успех нашего дела. Николай, налей-ка нам шампанского.

– Это что шампанское лакать, – говорил Николай Зубов, разливая вино. – Тебе налить, немецкая образина?.. Я шампанское и за напиток не считаю. Ты, отец мой, его с английским пивом пополам выпей… Не хочешь, малыш? Ишак ты, право, кавказский ишак…

Штааль вспыхнул, но сдержался. «Что с пьяного взять?» – подумал он. Платон Александрович умоляюще уставился на своего брата.

– Was heisst: ischak? [316] —спросил равнодушно Беннигсен.

– Я на вечерний стол приглашён к Петру Александровичу, – сказал Штааль, выпив вина. – К Талызину.

– Ах да, мы все там будем, – поспешно заметил Зубов. – Но прежде прошу вас заехать к графу Палену. Вы можете?

– Отчего же, могу, если нужно для дела.

– Очень нужно. Пожалуйста, поезжайте сейчас к нему и сообщите, что мы за ним заедем или ежели не успеем, то в полночь прибудем прямо к Талызину… Будьте добры.

– Не умедлю сделать. Так до скорого свиданья, – равнодушным тоном сказал Штааль, откланиваясь.

– И говорим вам пароль: «граф Пален», – добавил генерал Беннигсен.

У кадетского корпуса стояло несколько извозчиков. Штааль выбрал лучшую на вид пару.

– По часам прикажете, ваше благородие, или в один конец?

«В самом деле, взять по часам?.. Может, и там пригодится: не пешком же мы пойдём его убивать, – спокойно подумал Штааль. Он теперь впервые вполне ясно почувствовал, что идут на убийство. – Жаль, сани неказистые. Ежели там кто из окна выглянет?.. Надо бы мне иметь выезд…»

– Пошёл в губернаторский дом!

«Хорошая пара, рублей триста, – подумал Штааль, глядя мимо спины кучера на крытых сеткой лошадей. – Славно идут… Триста рублей, никак не меньше. У левой селезёнка играет… Да, надо, надо завести выезд. Дёшевы лошади на юге… С чего этот пьяный чёрт взял, что я грузин?.. А обижаться на него не стоило. Не обиделся же барон Беннигсен за немецкую образину. Это стоит ишака… Так вот он какой, Беннигсен. Говорят, храбрейший, заслуженный генерал. Неман верхом в бою переплыл… Он не русский немец, а немецкий: с немецкой службы перешёл на нашу. Нельзя сказать „немецкий немец“. А как же надо? Пароль „граф Пален“, это хорошо. Прекрасный пароль, вспоминать будет приятно… Ежели доведётся вспоминать… Я теперь совершенно не боюсь… Неужто я мог хоть на секунду помыслить о доносе?.. Не иначе как дьявольское наваждение, – думал он, вздрагивая. – Он там в передней отлично мог с пьяных глаз рубануть меня палашом. Этакой хватит, пополам разрубит… Почему, однако, Зубов нынче с палашом? Неужто для этого? Жаль, не взял я палаша. Впрочем, Беннигсен тоже при шпаге, как я… Ну, что ж об этом думать, там будет видно…»

Штааль действительно больше не думал о том, что должно произойти ночью. К собственному удивлению, он пришёл в оживлённое, почти весёлое настроение духа. Так, бывало, в училище он неделями волновался перед экзаменом, а в экзаменационную комнату входил совершенно спокойно. Сани, сворачивая, замедлили ход на вымершем Невеком проспекте. Сверкнули фонари. В морозном воздухе запахло горелым маслом. Будочники вытянулись, стукнув алебардами. Высокий полицейский офицер сбежал с крыльца к остановившимся саням, вглядываясь в седока маленькими глазками.

– Граф Пален, – наудачу сказал Штааль. Он не знал, нужен ли здесь пароль, но эти слова могли подходить и без пароля. На крыльце, под фонарём, Штааль с изумлением увидел Иванчука. «Он-то здесь зачем? Это ещё что?..» Первым инстинктивным движением Штааль подвинулся в санях за спину извозчика, так, чтоб Иванчук его не видел.

– Ежели к его сиятельству, – сказал, отдавая честь, полицейский, – то они у его превосходительства генерала Талызина. Просили туда пожаловать. Извольте знать, квартируют на Миллионной, в лейб-компанском корпусе.

«Неужели опоздал и без меня всё сделают? – подумал Штааль не то с надеждой, не то с огорчением: теперь ему было бы отчасти и неприятно, если б всё сделали без него. – Нет, на ужин опоздал, а на то не мог опоздать. Зубов с Беннигсеном приедут только в полночь…» Он ещё себя спросил, не будет ли неблагоразумно показаться Иванчуку; однако не выдержал и, немного поколебавшись, окликнул своего приятеля. Иванчук сорвался с места, едва не упал, поскользнувшись на обледенелых ступеньках, и торопливо подошёл к саням. Даже при тусклом свете фонарей было видно, что он дрожит всем телом и что лицо у него совершенно синее.

– …А… И ты… Ты тоже?.. Я… Что ж это? – стуча зубами, говорил Иванчук. От его обычной самоуверенности ничего не оставалось. Он даже не пытался скрыть свою растерянность, которая почему-то успокоила и обрадовала Штааля. Он никогда не видал своего приятеля в таком состоянии.

– Ты здесь зачем?

– Я… Право, странно… Ты не поверишь… Так ты тоже?.. Граф приказал тебе ехать к Талызину… То есть не тебе, а вам всем… Но ты понимаешь… А?.. Моё положение глупое… Так ты тоже?.. Впрочем, я не знаю… Извини…