Жизнь шла своим чередом. Но можно ли было назвать жизнью то, что происходило на «Дезираде»? Это был огонь, лихорадка. Юдит упорно добивалась черного света, Командор позволял ей делать все, что она хочет. Запретный дом стал для нее своим и, как во всех других становившихся родными жилищах, здесь появились свои прелести, привычки и разочарования. Юдит бывала повсюду, просила все, что нужно для декора картин, обедала и ужинала, когда хотела. Как и предупреждала Крузенбург, «Дезирада» постепенно становилась простой декорацией. Юдит выбрала для своей мастерской комнату в задней части дома, которую в детстве считала загадочной, недоступной, скрытой за деревьями и длинной стеной, как за крепостным валом, окружавшим частное владение. Единственный раз она спустилась в парк посмотреть, на что похож другой фасад, и была очень разочарована. Она-то представляла себе нечто роскошное, витиеватое и грандиозное. А обнаружила приземленность, заурядность и банальность. С обратной стороны «Дезирада» была похожа на все другие виллы мыса. Все усилия архитектор потратил на стены, выходящие на алле дю Фар, словно призванные угрожать «Светозарной». Архитектор «Дезирады» задумал ее для публичной демонстрации, а может, демонстрации злобы или мести. Юдит вскоре наскучила прогулка. Она вернулась в дом и больше из него не выходила. Теперь у нее было впечатление, что она обошла свою тайну по кругу. И Юдит решила, что то же самое можно сказать о Командоре: красивый фасад, интересный персонаж. И куда это делось, едва он увлекся ею.

Но лабиринты дома, похожие на ловушки, удерживали ее очень долго. Первые недели Юдит считала их настоящей шкатулкой с сокровищами и думала, что они никогда ей не наскучат. Однако не все достопримечательности интересовали ее в равной степени. Например, автомат, охранявший вход в бальный зал, так поразивший Юдит во время первого визита в детстве, теперь оставил ее равнодушной. В самом бальном зале огромная обсидиановая статуя тоже не заинтересовала ее, несмотря на десятки капелек воды, выступавших на поверхности камня под действием медленного горения редких пород дерева, лежавших во всех каминах. На чердаке Юдит обнаружила декорации, которые создавал Эффруа к каждому празднику на «Дезираде». По их фактуре она догадалась, что большая часть декораций относилась ко времени Ирис, как бы сказал Командор; это было все, что осталось от пышных празднеств той эпохи. Но эта тайна показалась ей простой, слишком явной, лежащей на поверхности. То, что она искала, должно было пролить свет на необычность виллы. Ведь дом каким-то образом влиял на ауру Командора? Разглядывая мебель и наполнявшие помещения безделушки, Юдит наконец поняла, что все дело в мельчайших деталях, а вернее, в скоплении незначительных деталей, гармонировавших друг с другом. Часто это были даже не сами предметы, а их отражения. На повороте какой-нибудь галереи широкие занавеси открывали лаковый китайский сундук, напротив которого стоял комод, а на нем постоянно зажженная лампа освещала гримасничающую, казавшуюся живой фигурку. А при любом другом освещении фигурка оставалась безжизненной. Или в полутьме вдруг возникали змеевидные перила маленькой лесенки; их тень на белой стене обвивалась кольцами вокруг посетителя. Ни один орнамент на стеновой панели или двери не остался без какой-нибудь ужасной фигуры, словно внезапно вырванной из глубокого сна первым же зажженным канделябром. Десятки зеркал бесконечно отражали какой-нибудь один образ и возрождали в зависимости от времени дня разноцветные полупрозрачные формы: тень какой-нибудь смешной статуэтки, сконцентрированную в призме флакона с духами, фигуру карты Таро… Словом, здесь было редкое обрамление, изысканный и извращенный декор, вызывавший головокружение — головокружение, так необходимое для живописи Юдит. Но оставалась еще одна тайна, пока еще скрытая от нее «Дезирадой»: тайна черного света. Очевидно, ответ надо было искать в самом Командоре, а не в его доме. Но как приблизиться к нему, чтобы приноровиться к этому свету? Неужели для этого придется разделить с ним постель и стать той, кем он ее называет — его сестрой или его второй душой? Сначала, когда он говорил так, Юдит не придавала этому значения. А он говорил дни и ночи напролет. Когда она прекращала рисовать, они садились в маленькой гостиной, обустроенной для просмотра кинофильмов. Один из слуг демонстрировал на экране, висевшем над неработающим камином, один из шедевров Командора. Обычно у ног Командора всегда стояла зажженная лампа и Юдит внимательно наблюдала за выражением его лица, не упуская ни одного нюанса.

Почти безразличная к разворачивавшемуся на экране действию, она время от времени набрасывала в темноте пришедшие ей на ум образы. Это были лихорадочные, короткие ночи, заканчивавшиеся в постели Леонор, куда Юдит забиралась ради нескольких часов беспокойного сна: во сне ее преследовали увиденные накануне фантасмагории, а на следующее утро она пыталась изобразить их на своей картине. Ровно в четыре часа ее навещал Командор, начиная разглагольствования с одной и той же фразы: «Ты далеко продвинулась?» Без малейшего смущения Юдит показывала ему свою работу. Она задумала серию из семи полотен. «Так что я никогда их не закончу…» Командор так боялся услышать, что ее серия закончена и она уходит, что все время говорил ей: «Работай лучше, Юдит Ван Браак. Юность — это всего лишь миг». И начинал рассказывать.

У него было только три сюжета: Ирис, остров и фильмы, которые он продюсировал. Что касается фильмов, — возможно, все дело было в слухах о конце света, будораживших мир? — он говорил о них, как о чем-то великолепном, но давно прошедшем: «Используя свое золото, я дал жизнь самым прекрасным образам этого времени, Юдит. Я извлекал красоту отовсюду, где бы она ни скрывалась. Я был рудокопом, как старый король Мануэль, рудокопом красоты. Как он на Рокаибо, я был абсолютным хозяином. Я мог создавать, а мог разрушать. Я нуждался во власти, понимаешь, я не исцелился от смерти Ирис. На острове я тоже испытал безумие. Видишь это рубец…» И он показал ей длинный бледный шрам, рассекавший его правую щеку. «Падение со склона вулкана. Там меня и нашли. Я не помню ничего, кроме этого падения…» И он снова заговорил о власти: «В самых безумных своих мечтах я говорил себе, что с таким количеством золота, красоты, успеха я мог бы, возможно, одолеть дорогу мертвых. Короче говоря, стать Орфеем и вернуть Ирис…» Тогда Юдит прерывала его, просила показать фотографии умершей и дать послушать записи ее голоса. Командор тут же отправлялся к себе в комнату, доставал из сейфа старые пластинки, ставил их на древний проигрыватель, и голос Ирис Ван Браак взлетал, как раньше, под высокие потолки, проникал в коридоры, спускался по лестницам. А Юдит писала. Она писала Ирис, остров, Леонор, чьи фотографии тоже видела. И, конечно, она писала Командора. Она не переставала его писать. Эта серия из семи картин оказалась очень трудной, хотя, по мнению всех ее профессоров, у нее всегда был быстрый и точный мазок. Все здесь было трудным: сюжеты, декорации, цвет, а особенно неосязаемая и темная аура Командора, которую Юдит тщетно пыталась изобразить.

Вскоре они с Командором остались почти одни. Сириус был более терпеливым, чем Крузенбург. Он думал, что Юдит либо быстро уберется с «Дезирады», либо уступит Командору. Но он никак не мог предположить, что Командор пристрастится к ночным разговорам с этой самозванкой в ее мастерской и что ей это не надоест. По мере того как она писала свои семь картин, Сириус заводился все больше, но, будучи верным слугой Командора, покинул «Дезираду» без единого звука. На вилле больше не звучали его медленные шаги, здесь осталась только пара азиатов, молчаливых, исполнительных, почти невидимых. Командор сказал Юдит, что это близнецы. Он привез их с Рокаибо.

— Там рождение близнецов является дурным знаком, особенно если это мальчик и девочка, как мои слуги. Их родителей прогнали из деревни, а над детьми издевались. Я взял их себе. Я тоже проклят. Более проклят, чем они, ибо потерял свою сестру.

— Сестру?! — воскликнула Юдит. — Но ты же не можешь думать, как капитан…

— Я никогда не знал, Юдит, никогда не был в этом уверен, еще меньше капитана. Мать ничего не говорила. Но когда я начал ухаживать за Ирис, Сириус предупредил меня. Он был убежден, что я сын Ван Браака. Утверждал, что моя мать исповедовалась ему на смертном одре. Но как это проверить? Леонор была сумасшедшей.

Он указал на свой правый, более светлый глаз:

— Самое неизвестное в нашей истории — это Адамс. Были ли у него глаза того же холодного цвета, как у капитана? Того же светлого и ледяного цвета, как у тебя, Юдит Ван Браак… — Он помолчал немного, прислонившись лбом к оконному стеклу. — На острове я решил все рассказать Ирис. Я думал, она достаточно сильно любит меня, чтобы разделить мое сомнение. Чтобы помочь мне нести его. За все время моего рассказа она и глазом не моргнула, по своему обыкновению изображая непринужденность, веселость, безразличие. А потом захотела искупаться. «Море смывает все», — бросила она мне. А ведь она прекрасно знала, что волны плохие. Перед тем как она бросилась в море, я прошептал ей на ухо: «Даже если в нас не одна кровь, у нас одна душа, Ирис, ты все равно моя сестра». Она ничего не ответила. Десять минут спустя она утонула.

Он вздохнул. Юдит рисовала углем. В такие минуты следовало торопиться, поскольку его черты искажала сильная, но мимолетная боль.

— Ты должна понять, Юдит. Наш союз не был ни платоническим, ни чисто сексуальным. Это было нечто среднее между дружбой и единением тел, о котором не имеет ни малейшего представления большая часть смертных. Но с тобой, Юдит… С тобой это чудо может повториться.

Командор подошел к ней. Она уже чувствовала аромат его вечной скабиозы и постаралась не отрываться от работы.