Голос и лапа принадлежали исполину-полицейскому, который, не церемонясь, выволок старуху из толпы.

— Уже и смотреть запрещается? — возмутился Армен, непроизвольно хватая блюстителя порядка за руку, чтобы помешать, однако тот игнорировал его вмешательство и не соизволил даже повернуть головы…

Армен недоумевал: неужто все это организовано ради Миши?..

Траурная процессия приближалась. Вот и катафалк — роскошная новенькая машина. В раскрытом кузове стоял утопающий в цветах гроб Миши. Были видны лишь младенчески круглые маленькие Мишины ноздри — две черные точки. Потом Армен увидел Сару: она держала под руку высокую, похожую на нее брюнетку. Скорее всего, это была ее сестра Саби, певица; она заливалась слезами, без конца вытирала платочком свой красивый чувственный нос и низко наклоняла голову, точно стесняясь своего большого роста. Сара была в черном плюшевом платье, ее скорбный лик впечатлял и помимо воли притягивал взгляды: горе еще больше подчеркивало ее неотразимое женское обаяние, и она с присущей ей притягательной естественностью молча и отрешенно шла за катафалком, покачиваясь на высоких каблуках. Слева от Сары, держа ее за руку и глядя под ноги, шел высокого роста чернобородый мужчина. Сходство между ним и Мишей было поразительное, так, наверное, выглядел бы Миша в зрелые годы. Это, несомненно, был Мишин отец, значит, его выпустили из тюрьмы. Рядом с ним мужчина в черном толкал перед собой коляску, в которой полулежал увечный отец Сары, до неузнаваемости ухоженный и чистый. Следом шествовали трое полицейских; тот, что был посредине, бросал по сторонам придирчивые взгляды, и Армен невольно попятился, узнав в нем Чаркина. Новенький мундир придавал ему необыкновенно внушительный вид, с напряженного лица не сходило самодовольно-горделивое выражение, придававшее ему еще большую суровость. Спутниками Чаркина были Гамр, муж Саби, и Сили, тот молодой полицейский, что сбросил со ступенек Мираша, бродячего учителя истории. Ни Ски, шефа блюстителей порядка, ни Барина не было видно. Непосредственно за этой тройкой, точно прикрываясь ею, шел приземистый, темноволосый широкоплечий человек, — дорогой костюм и величественная поступь выдавали в нем самую важную фигуру траурной процессии. Он был в центре внимания, и все вокруг — те, что шли впереди, и те, что шли сзади, — бросали в его сторону боязливые и в то же время полные нескрываемого почитания взгляды. Из-под густых бровей темноволосого коварно поблескивали глаза, а тонкие губы были повелительно сжаты. Внешне он походил на Сару, только был старше и шире лицом. Справа от него, чуть приотстав, спокойной, уверенной походкой шел Скорп, устремив на толпу пристально-пронизывающий взгляд, а слева одиноко шагал незнакомый Армену угрюмый человек, лысая голова которого мелко подрагивала на тонкой шее. Здесь же были Стелла и Иси, который шел плавной женственной походкой чуть не в обнимку с бычьего вида мужчиной. Далее — уже беспорядочно — шла более простая публика, в которой бок о бок промелькнули Фузи и Клер, а в самом конце процессии, путаясь под ногами у взрослых, бегали малыши с раскрасневшимися от возбуждения лицами.

— Смотри, смотри, вон он, новый руководитель Китака, — донесся до Армена женский голос. — Какой представительный!

— Который, покажи который? — нетерпеливо спросила другая женщина.

— Вон тот, что отдельно идет, за полицейскими.

— И правда солидный человек.

— Да, сразу видно, настоящий хозяин. За одну ночь превратил этот грязный свинарник в рай. Куда ни глянь — чистота и порядок.

— Просто чудо!

— Жаль только, что несчастный он человек: сперва похоронил своего ребенка, а теперь вот племянника хоронит.

— Что ты говоришь!

— Да, я слышала, дней двадцать назад какой-то приезжий негодяй выкрал ночью его ребенка и убил.

— Ах, эти приезжие!.. Нашли убийцу?

— Пока нет.

— Эх, верно говорят: пришла беда — отворяй ворота, — вздохнула женщина. — А где мать умершего ребенка?

— Вон та, красивая, с черными завитушками.

— В самом деле очень красивая.

— Красивая-то красивая, да только не следовало ей в трауре высокие каблуки надевать, тем более что покойник — ее ребенок…

— Ну, это смотря кто как понимает…

— Говорят, три дня назад, когда ночью малыш умер, она дома с каким-то чужаком миловалась, — вмешалась в разговор стоявшая за спиной Армена длинноносая дама в очках. — Говорят, уложила ребенка в больницу, а сама с чужими мужчинами развратничала, — добавила она пренебрежительно, но с завистью в голосе.

— Точно, я тоже это слышала, — отозвалась из толпы какая-то женщина, лица которой не было видно.

Армен непроизвольно зажал уши. Опустив голову, он уставился в землю и побледнел. Значит, Миша умер именно в те минуты, когда они с Сарой сжимали друг друга в объятиях в ее постели! И внезапно в памяти вспыхнула начисто забытая им история убитого в лесном селе мальчика. Выходит, что отец убитого ребенка — старший брат Сары, староста Хигдига, который теперь стал новым хозяином Китака. Вот оно что!..

Армен хотел выбраться из толпы, однако в последний момент отчетливо увидел в траурной процессии Сару и остановился: понурив голову, она медленно шла всего в нескольких шагах от него. Она была сейчас прекрасна как никогда, и Армен заново пережил каждое жгучее прикосновение ее тела в ту ночь. Вдруг, точно ее ужалили, Сара резко вскинула голову и, замерев, впилась в Армена глазами, полными боли и мстительной ненависти, словно именно он был единственной причиной ее горя…

Армен отвел взгляд, бессмысленно уставившись на переполненную улицу. Вскоре процессия прошла, за нею устремился медленный поток машин в траурном убранстве. Глаза Армена застлало пеленой, он видел лишь нескончаемое скольжение неясных теней: они появлялись из леса, двигались в сторону степи и исчезали вдалеке. Это казалось ему победным шествием смерти, и путь ее лежал через него…

Толпа медленно расходилась. По тому, как люди окликали друг друга, как возбужденно обсуждали увиденное, чувствовалось, что зрелище произвело на них неизгладимое впечатление. Темой всех разговоров была произошедшая в Китаке невероятная перемена, вселившая в людей светлую надежду. Воодушевленно говорили они о новом руководителе, о том, как он, будучи старостой Хигдига, сумел за короткое время превратить село в рай земной, таинственно намекали на его неограниченные, почти сверхъестественные возможности. Утверждали, что он «безусловный герой», «истинный спаситель», который всю жизнь, всегда и везде, вел непримиримую борьбу против несправедливостей всякого рода, и даже подлое, коварное, гнусное убийство единственного сына не только не сломило его, а напротив — удесятерило его решимость и закалило волю, распространив его славу «по всему свету». Люди были убеждены, что чудо, которое он сотворил в затерянном среди лесов маленьком селе, повторится и в Китаке, потому что ему близок и дорог каждый человек, и он, вооруженный новым законом, очень скоро наведет порядок «в этом безобразном городе». Радостно переговариваясь, во весь голос обсуждая новости, люди группами гуляли по обновленному перекрестку, смакуя ту непривычную сладость свободы, которую могут дать ликвидация запретов и ласкающая глаз чистота. Атмосфера была насыщена всеобщим, почти праздничным воодушевлением, оно было на лицах и во взглядах и особенно в радостных криках без устали бегавших повсюду малышей. Миша был забыт начисто, его словно никогда не существовало…

Армен остановился недалеко от высокого щита о новом законе, не зная, куда ему идти. Его толкали справа и слева, недовольно ворча, но он не обращал на это внимания. Чувствовал, что мешает, но не понимал: надо еще выяснить, кто кому мешает…

— Армен! — вдруг донесся до него чей-то далекий оклик из глубины людской массы. — Армен!

Он повернулся на голос, но в скоплении народа не смог отыскать ни одного знакомого лица. И, махнув рукой, непроизвольно направился в сторону леса. Когда он ступил под сень деревьев, кто-то крепко обхватил его сзади и ладонями зажал ему глаза. Армен уловил тонкий аромат женских духов, и сердце у него сладко замерло: неужели фиолетовая девушка?..

Женщина за спиной не выдержала и расхохоталась. Армен повернулся к ней. Это была Варди.

— Испугался? — озорно выпалила она и, видя его растерянность, засмеялась еще громче.

Такая бойкость ей совсем не шла, и Армен только улыбнулся, молча и грустно.

— Извини… я, наверное, тебе помешала, — вмиг посерьезнела Варди и залилась румянцем.

— Наоборот, я очень рад тебя видеть! — Армен разглядывал ее локоны цвета черного янтаря, чувствуя, что весь переполнен безысходной печалью и, кажется, ищет соломинку, чтобы за нее ухватиться. Невольно он легонько провел рукой по ее плечу, и в этом движении была какая-то интимность и теплота.