Славянофил. Ну, ваши-то, я полагаю, получили!

Мальчишка. Расскажи, расскажи, как их вешать-то будут?..

Нищенка (кричит). А-а-а-а-а, уморил ты мою душу, ирод!

Третий офицер. А ну, тихо! Марш отсюда!

Сановник. (продолжает читать). «Пусть сам русский народ неповинен, непричастен к этим злодействам, но эти гадины…»

Мальчишка пронзительно свистит.

Муравьев и Желябов продолжают готовиться к суду.

Муравьев. Двадцать шестого июля тысяча восемьсот семьдесят девятого года их партия, которая самозвано присвоила себе имя «Народной воли», вынесла смертный приговор монарху, которого русский простой народ обожал как великого благодетеля и любил преданной сыновней любовью. Я позволю себе надеяться, что вы, милостивые государи, вместе со мной признаете, что пора же наконец сорвать маску с этих непрошеных благодетелей человечества, стремящихся добыть осуществление своих идей… нет, излюбленных ими химер… (Задумывается.) Кто вас звал? Русский народ жил спокойно, предоставив великому, любимому, мудрому государю и его помощникам постепенно совершенствовать народную жизнь… И вот являетесь вы, призванные якобы осуществить народную волю… Сомнения нет и быть не может – язва для России неорганическая, недуг наносный, пришлый, преходящий, русскому уму несвойственный, русскому чувству противный…

Желябов. Но я тоже имею право сказать, что я русский человек, господин товарищ прокурора… Всякое общественное явление должно быть познано по его причинам, а не по следствиям, от которых господин товарищ прокурора ТОЛЬКО и идет. Наша борьба явление не частное, сколько бы нас ни было, а общественное, и если вы, господа судьи, взглянете на отчеты о политических процессах, в эту открытую книгу бытия, то увидите, что русские народолюбцы не всегда действовали метательными снарядами, что в нашей деятельности была юность розовая, мечтательная, и если она прошла, то не мы тому виною… (Тихо.) Да, непродолжительный период нахождения нашего в народе показал всю книжность, все доктринерство наших стремлений…

Муравьев. Я и говорю, милостивые государи, – не из условий русской действительности заимствовали они исходные точки своей доктрины. У нас не было и, слава богу, нет антагонизма между сословиями, многомиллионная масса русского народа никогда не поймет социалистических идей…

Желябов. А мы убедились, что в народном сознании есть много такого, за что следует держаться… В нашем народе древний, а теперь сказать можно, и врожденный инстинкт общего владения землей, привычка сообща решать дела общины, мира. Вот за это и следует держаться. Сознание несправедливого решения вопроса о земле живет в нашем крестьянском народе – вот за это и следует держаться. Не только богу, но и бунту молятся, не только Христа, но и Пугача вспоминают, господин товарищ прокурора! Но мы также убедились, что при тех препятствиях, которые ставит правительство, невозможно провести в народное сознание социалистические идеалы. И мы решились действовать!

Муравьев. И во исполнение такого решения, которое вы слышали здесь, милостивые государи, и был совершен ряд покушений на жизнь его императорского величества. (Тихо.) В этой части моей речи нужны факты и только факты, нужно потрясти неслыханной подробностью фактов. И спокойно, спокойно… (Вновь громко.) Я побью вас, господин Желябов, вашим же оружием, без резких слов, без натяжек…

Желябов. Без натяжек? Да весь этот процесс – натяжка? Кто нас судит? Суд, назначенный сыном убитого, то есть потерпевшим, обиженным, – мы не можем ждать беспристрастия и исторического рассмотрения дела. А между тем на пространстве России в глазах народа и Европы сошлись две силы: русский император и наша партия. Между ними началась кровавая борьба… Началась, господин товарищ прокурора! И судить нас должен третий суд. Я требовал суда присяжных, я объявляю незаконным этот суд, назначенный престолом, состоящий из слуг престола!

Муравьев. Слуги престола, подсудимый Желябов, которых вы так третируете, – все верное ему население великой России, ее народ. И этот народ связывал все свои надежды с возвышенным благородством помыслов усопшего императора…

4

Царский дворец в Ливадии. Внизу море. Входит Александр Второй.

Александр Второй. Ее еще нет. (Оглядывается.) Вода нынче холодна… простудится… резвится, как ребенок. (Улыбается.) «О, как на склоне наших лет нежней мы любим и суеверней». Когда-то шутил над Жуковским, над его женитьбой… и вот сладкая месть провидения, повторяю учителя. Да где же она?

Вбегает княгиня Юрьевская.

Катя, нельзя же так! Я измучился ожидая, с утра ты на море.

Юрьевская. А ты бы к нам спустился?

Александр Второй. Видеть тебя – блаженство, но мне нельзя было, ты же знаешь. (Рассматривает ее.) Боже, как ты красива! Сколько лет уже, а я никак не могу привыкнуть к твоей красоте.

Юрьевская. И не нужно тебе привыкать… Я люблю, когда ты вот так смотришь на меня, боюсь и люблю… Только ты не должен так смотреть при других…

Александр Второй. Когда я должен, когда я не должен, кому должен, что должен, – мне трудно стало помнить все это, хочу лишь одного… Ты решила… Катя?

Юрьевская. Я не поеду, не хочу!

Александр Второй.(слегка картавя). Но, дорогая моя…

Юрьевская(вспыхивая). Да отчего я должна скрывать свои чувства? Ты стыдишься меня, стесняешься того, что я твоя жена, что у меня твой дом, твоя семья, ты боишься показать меня во дворце…