А дело было так: очумев уже от просмотра мыльных опер, Дотти пошла на задний дворик полежать в гамаке. Время было послеобеденное, она принесла с собой стакан розового лимонада и лежала, бездумно поставив его на живот. Наверное, она задремала. Даже, скорее всего, задремала — жара-то стояла дай боже, но вскоре Дотти проснулась оттого, что лимонад в стакане вдруг задрожал, и это ее совершенно сбило с толку. Она не могла взять в толк, почему лимонад в стакане бурлит, хотя сам стакан неподвижно стоит у нее на животе.

Внезапно стакан разбился. Она не роняла его, он просто лопнул. Расстроенная и напуганная, она сидела вот так и вдруг увидела в небе ЭТО. Большая и серебристая штуковина в форме летающей тарелки все приближалась и приближалась, перелетела через лужайку и оказалась у нее на заднем дворе. «А что она-то все это время делала?» — недоумевали женщины. А она просто смотрела. Не в силах сдвинуться с места, залитая лимонадом и усыпанная осколками стекла, она полулежала в гамаке, который муж купил ей в начале лета, и сердце ее колотилось так неистово, что она была уверена, что умирает.

Космический корабль приземлился на газон, заняв его полностью, дверь корабля отворилась, и появилось существо с оливковой кожей и огромной головой (ни о волосах, ни об одежде не упоминалось), оно сошло на землю и направилось к ней. Он, она или оно не говорило, но «вкладывало мысли прямо ей в голову». Вроде того что они не хотят ей навредить, но им необходимо изучить ее, они прибыли с далекой планеты, чтобы исследовать, как устроена эта планета — Земля.

Больше она ничего не помнит. (О, до чего же удобно, говорили неверящие, презрительно глядя на Бев, словно она каким-то образом ответственна за это.) Муж вернулся с работы где-то в половине шестого, а Дотти все еще лежала в гамаке, залитая лимонадом. Но ее любимые наручные часики, купленные в прошлом году под Рождество, остановились на половине четвертого — именно в это время, считала Дотти, она проснулась и увидела, как лимонад вскипает в стакане.

— Да ну, а может, она просто забыла их утром завести? — сказала Ленора Сниббенс громко и неприязненно.

— Конечно, она подумала об этом, — парировала Роззи Тангвей, — но по утрам она первым делом заводит часы. Каждое утро. И кроме того, — продолжала Роззи, заливаясь краской и немедленно, любой ценой, становясь ярой сторонницей Дотти Браун, — часы остановились навсегда. Им капут.

— Господи, — сказала Ленора, закатив глаза, — в жизни не слышала такой чуши собачьей.

Роззи не сдавалась.

— А ты что об этом думаешь, Исабель? — спросила она.

Исабель встревожилась, осознав, что тут устроили своего рода голосование и силы приблизительно равны.

— Господи… — Она замялась, пытаясь выиграть время. — Ну, я думаю, все ведь может быть, ради бога.

— Но ты ей веришь или нет? — в упор спросила Роззи, и Исабель почувствовала, что все взгляды, в том числе и взгляд Эми, устремлены к ней. Она не могла вынести, что дочь видит ее колебания.

— Я не знаю случая, чтобы Дотти лгала, — сказала Исабель.

— Да люди врут сплошь и рядом, — сказала Арлин Такер, — честное слово, Исабель, ты будто вчера родилась.

Исабель почувствовала, как лицо ее бросило в жар, кажется, оно стало малинового цвета.

— Я не верю, что люди всегда врут, — твердо возразила она, — и если вы вынуждаете меня стать на чью-то сторону, то я пронимаю сторону Дотти.

Это было самое решительное заявление, сделанное Исабель за все время ее работы в конторе, платой за это было ее багровое лицо.

— А теперь прошу прощения, — добавила она, вставая, — но мне нужно работать.

Она боялась споткнуться, покидая столовую. И в последний момент, обходя сливающиеся перед глазами фигуры женщин и очертания стульев, она поймала взгляд Толстухи Бев — это была вспышка света посреди хаоса: лицо этой женщины, которую она знала много лет, сказало ей, что отныне она обрела друга.

Эйвери Кларка мир и согласие в конторе волновали куда больше, чем то, действительно ли НЛО посетил Ширли-Фоллс. Он считал, что скорее нет, однако испытывал по этому поводу некоторые опасения, потому что за все семнадцать лет Дотти ни разу не проявила склонности к истерикам. Хотя суть была в том, что если Дотти хочет раньше срока выйти на работу, то ей непременно надо вернуться. Правда, это значит, что дочке Гудроу придется уйти. Что, кстати сказать, было бы для Эйвери большим облегчением, присутствие этой девушки все лето было бы для него словно бельмо на глазу. Но он не испытывал радости от того, что собирался сказать Исабель, которой в самой глубине души (он понял это сейчас, пригласив ее в кабинет) искренне сочувствовал.

Она похудела. Пропуская ее вперед в дверях кабинета, Эйвери Кларк поразился, до чего тонкой стала ее рука — словно прутик. Она села напротив, и он увидел на ее лице непривычные краски, глаза как-то побелели и обнажились, мигая, будто в смущенном удивлении.

Склонившись над столом, он вежливо и обстоятельно посвятил ее в подробности ситуации с Эми и Дотти Браун.

Он знал, что она воспримет его слова правильно.

— Да, конечно, — просто ответила она, — я все понимаю.

И все. Больше, казалось, ей нечего было сказать, и Эйвери утратил было бдительность, решив, что удачно справился с трудным делом. Но Исабель сказала кротко: