Колетт молчала лишь мгновение.

– Я сделаю все, как вы велите, Ренар, – промолвила она, глядя мужу в глаза. – Я вам доверяю, хотя мне и не хочется верить в мрачные пророчества Идальго.

– Он словно черный ворон, наш дорогой наваррский герой, верно? – усмехнулся граф. – Будем молиться, что он окажется не один, если – или когда – начнутся беспорядки. Что не у одного католика во всем проклятом городе доброе сердце…

– Ренар, вы, должно быть, не спали вовсе, – заметив болезненность лица мужа, с волнением произнесла Колетт.

– Ах, да, – кивнул он. – Все проклятое беспокойство. Мой король пытается сунуть голову в петлю, и мне не все равно, что он это делает.

– Вы его друг, хотя и стараетесь казаться равнодушным. – Повинуясь порыву, Колетт положила одежду обратно в сундучок и присела рядом с мужем на край кровати. – Но у вас доброе сердце, об этом верно сказала баронесса де Левейе. Вы скрываете его, а на самом деле вы любите принца, любите своих друзей, только не… не той любовью, о которой пели трубадуры. Мне показалось, вы не умеете этого говорить, но то, что вы готовы свою жизнь отдать, – красноречиво.

– О, да вы снова меня разгадали, пташка. – Ренар погладил Колетт по плечу. – Как же вы… безнадежно наивны. И непередаваемо добры. Потому вам и кажется, что и другие непременно должны таковыми оказаться. Неужто вам станет легче жить, если вы будете думать, что я лучше, чем есть на самом деле?

– Только если вы мне не расскажете правду.

– Правду о себе? – переспросил Ренар. – Извольте. Я не добр, но я справедлив. Люблю справедливость, сколько себя помню. В юности готов был жениться на ней – да только никак не мог отыскать во плоти, чтобы пасть на колени. А потом мне встретились вы, дорогая, и этого оказалось достаточно. – Ренар снова погладил Колетт по плечу. И она снова не могла понять – играет он с ней, нет?.. – То, что католики плетут заговор против моего сюзерена, которому я клялся в верности, – несправедливо. То, что они хотят отправить на плаху моих друзей-гугенотов, ни в чем, в сущности, не провинившихся, – несправедливо. Вот это мне не нравится. Хотя среди гугенотов тоже встречаются отъявленные мерзавцы, так и среди католиков встречаются будто бы ангелы небесные, вроде этого Идальго… А я где-то посередине. Я и пальцем не шевельну, чтобы молоть языком на политические темы при тех, кого мои слова могут вдохновить, но если моего сюзерена придут убивать – я останусь с ним. И с вами. Потому вы послушаетесь меня и уедете.

Колетт кивнула.

– И все же вы любите их, – чуть помедлив, заявила она.

– Ну, если вы так знаете меня прекрасно, скажите мне тогда, вас я люблю?

Ренар сидел близко, и в свете свечей Колетт видела морщинки у его глаз, темные тени, тяжелое золото пряди волос, упавшей на лоб. Вдруг захотелось коснуться этой пряди, и, протянув руку, Колетт так и сделала.

– Я не знаю, Ренар. Вы женились на мне, кажется, потому, что это была забавная шутка, а может, вам не хватало женской руки в доме, а может, вы заключили еще одно пари. Когда вы мне скажете – тогда я вам отвечу.

– Вечный бег по кругу, дорогая. – Ренар перехватил ее руку и запечатлел поцелуй на ладони. – Отправляйтесь спать и постарайтесь отдохнуть – завтра будет непростой день. И пусть Серафина приберет этот сундучок. Я велю, чтобы лошадей держали под седлом. Помните, вы обещали мне.

– Да, и сдержу слово.

– Потому что долг вам велит? – еле заметно усмехнулся граф де Грамон, но в его словах не содержалось обычного ехидства.

– Нет, – покачала головой Колетт, – доверие.

– Это лучшее, что вы могли сказать мне сегодня, – сказал граф, крепко поцеловал жену в губы. И вышел.

Генрих и Маргарита венчались на паперти собора Парижской Богоматери – на ступенях между миром и Богом, между двумя верами, так и не нашедшими примирения в этот ясный день. Кардинал Шарль де Бурбон сиял в своей алой мантии на фоне серых церковных стен, словно жертвенный костер. Некая нерешительность, сквозившая в его словах и жестах, была замечена теми, кто присматривался; однако Генрих Наваррский и Маргарита Валуа вряд ли относились к таковым – они смотрели друг на друга, словно жили сейчас в своем собственном мире, принадлежавшем только им двоим.

Толпа молчала за тройным оцеплением из королевских мушкетеров, и это безмолвное людское море показалось Колетт донельзя угрожающим. Теперь она кожей чувствовала то, о чем говорил Ренар и что люди более дальновидные поняли раньше: без смуты не обойдется. Озлобленные повышением налогов, ценами на продукты и другие товары, вызывающей роскошью, с которой праздновалась эта свадьба, горожане готовы были вспыхнуть – только дай искру. Неодобрение многих вызвало и то, что венчание проходило по протестантскому обряду, а король Карл, стоявший там же, у собора, со своей вечной полуулыбкой, сам это разрешил.

Однако большая часть придворных не обращала внимания на зловещие настроения черни. После того как обряд был завершен, грандиозный праздник переместился в Лувр, и пышность его воспели, когда он еще и не думал завершаться. Это была поистине великолепная свадьба – несмотря на то, что Маргарита, ставшая супругой Беарнца, по-прежнему нежно привечала герцога Гиза, а по лицу Генриха иногда пролетала тень при воспоминании о смерти матери. И все же они казались счастливыми, эти двое молодых людей, видевшихся до этого лишь в детстве и внезапно обретших совсем не тех, кого ожидали увидеть. Генрих помнил Маргариту прелестной девочкой, но и только; она помнила его шумным мальчишкой, да к тому же грязнулей. И вот рядом с нею стоял теперь король Наварры, превратившийся в блистательного, видного молодого человека, – а перед Генрихом была одна из признанных красавиц своего времени, черноволосая, с нежным цветом лица, яркими глазами и маленькими ножками.