— Кто его приковал? — спросил я, когда мы стали спускаться по винтовой лестнице.

— Он сам, — сказала Хельда, — и к тележке и к скобе…

— Все ясно, — машинально пробормотал я, как бы подводя итог разгадке этой тайны.

— Ты спрашивал насчет детей, — сказала Хельда, не дожидаясь, пока я повторю свой вопрос, — когда они подрастают, мы их отдаем…

— Кому?

— Странствующим актерам, музыкантам, монахам, собирающим подаяние на общину, — отвечала Хельда, плавно спускаясь по крутым высоким ступеням, — монахи говорят, что с детьми им удается собрать гораздо больше… Некоторые даже прикидываются слепыми, и тогда ребенок становится как бы поводырем — таким подают еще больше…

— А дальше? — взволнованно перебил я. — Что с ними происходит потом?..

— С монахами? — удивилась Хельда. — Ничего — прозревают… Впрочем, известны случаи, когда и не прозревали — Бог наказал… Странно, что не всех… Недосмотрел, наверное…

— Плевать на монахов! — воскликнул я. — Дети — куда они-то деваются?

— Не знаю, — на ходу передернула плечами Хельда, — мир большой…

— Большой, говоришь! — Я быстро догнал ее и сильным рывком развернул лицом к себе. — Как будто ты не знаешь, что делают с ними, маленькими, беззащитными — в этом огромном, страшном мире? Как их продают в рабство, как убивают, чтобы вырвать внутренности или напоить кровью и увлажнить мертвую кожу какой-нибудь старой развалины, смердящей от обжорства и разврата? Как их замуровывают в глиняные горшки, уродуя для потехи позолоченной черни и прочего площадного сброда? Как приносят в жертву на бесовских шабашах?

Мне показалось, что в ее глазах мелькнул страх, мелькнул и исчез, затянутый лиловой лунатической дымкой.

— Да что ты, милый!.. — напевно воскликнула она. — Какие шабаши? Где ты наслышался таких ужасов?.. Мало ли какой душещипательный бред несут по кабакам пьяные бродяги и оборванцы в надежде на лишнюю стопку…

— Тогда можешь выплеснуть эту столку в мои глаза! — перебил я. — Вот уж действительно голь кабацкая — только и смотрят, как бы что-нибудь стащить или кого-нибудь прикончить!..

— Ха-ха-ха! — звонким голосом рассмеялась Хельда. — Как ты смешно говоришь — совсем как шут в цветном колпаке с бронзовыми бубенчиками!

— Наш мальчик — шут, — зло сказал я, — кривоногий, горбатый, в лохмотьях, лицо обращено в застывшую уродливую маску стараниями какого-нибудь висельника-хирурга, зарабатывающего свой подлый хлеб регулярным выскребанием завязи в развратных чреслах придворных шлюх и обильными кровопусканиями из склеротических вен их вельможных покровителей…

— Нет-нет, замолчи! — испуганно прошептала Хельда, приложив палец к моим губам. — Ты найдешь нашего мальчика, ты узнаешь его!

— Как? — воскликнул я, с силой стискивая в пальцах ее тонкое запястье.

— Восемь маленьких родинок на его левом плече образуют шестиконечный крест, — сказала Хельда, — вот такой!

Она резким рывком сбросила с левого плеча жемчужно-серую мантию, обернулась ко мне спиной, подняла над головой свечу, и я увидел на ее бледной лопатке восемь темных, ровно расположенных звездочек размером чуть больше макового зерна.

— Он знает об этом знаке? — спросил я после того, как Хельда вновь закуталась в свою мантию и обернулась ко мне.

— Нет, — сказала она, слегка покачав головой, — и даже я не вполне уверена в том, что у него есть этот знак…

— Как это — не уверена? — опешил я.

— Знак проступает не сразу после рождения, а лишь через какое-то время, — тихо и таинственно прошептала она, поманив меня пальцем и отступая вниз по ступенькам, — он появляется в минуту смертельной опасности, и если наш мальчик уже видел смерть лицом к лицу, то его левая лопатка должна быть отмечена таким крестиком…

— Понял… Понял… — шептал я в тон Хельде, слегка поддерживая ее под локоть и стараясь не дышать на слабое пламя свечи.

— А теперь иди! — вдруг строго приказала она, незаметным толчком распахнув низкую дверь в стене. — Иди, иди!.. Уходи!.. Совсем уходи! Навсегда!.. Надеюсь, ты не будешь на всех углах болтать о том, как тебя принимали в нашей обители! Вопросы есть?..

— Нет-нет, что ты!.. — заговорил я, переступая порог и пригибая голову под низкой притолокой. — Но что с остальными детьми?.. Как я…

Но дверь за моей спиной резко захлопнулась, и я медленно побрел вперед, ведя ладонью по влажной стене и вытянутой ступней ощупывая кромешную тьму перед моими ногами. Вскоре, однако, в конце наклонного тоннеля забрезжил слабый розоватый свет, при приближении оказавшийся широким речным плесом, залитым лучами предзакатного солнца. Ход вывел меня к подножию глинистого обрыва, густо источенного норками стрижей, с пронзительным цвирканьем носившихся над неподвижной водой. По узкой, едва различимой тропке я спустился к воде, внимательно вгляделся в просветы между суставчатыми стеблями камыша и вдруг увидел невдалеке закругленный нос челна, выдолбленного из цельного дуба. Я подобрал полы своей хламиды и побрел по мелкой воде, высоко поднимая колени, шурша сухими камышовыми листьями и внимательно вглядываясь в мутную, буро-зеленую воду, дабы не провалиться в какую-нибудь из прибрежных ям. Дойдя до челна, я поднял голову и буквально наткнулся на неподвижный взгляд темных овальных глаз того самого странника, что всегда подходил к ежевичным кустам, растущим на обочине дороги, ведущей в замок, и говорил мне всего одну фразу: «Ну что ты сидишь? Иди, она столько лет ждала тебя!» Но на этот раз странник властным молчаливым взглядом указал мне на толстую, оставленную внутри челна перегородку, как бы приглашая сесть, что я и сделал, изрядно раскачав это неустойчивое судно и наполнив камыши беспокойным движением и шорохом от расходящихся кругами волн. Когда же равновесие восстановилось, странник отступил на корму и, вооружившись длинным тонким шестом, стал плавно выталкивать челн на открытую воду. Стрижи вычерчивали над нами свои длинные овальные орбиты, но, пролетая над головой моего высокого молчаливого перевозчика, на миг замирали и зависали в воздухе, мелко и неистово трепеща острыми серповидными крылышками. И вдруг я заметил, что шест в руках странника исчез, но сам он продолжает по-прежнему двигать руками, как бы подталкивая челн в объятия плавного широкого течения. А когда река действительно подхватила и медленно закружила длинную узкую долбленку, мой перевозчик сделался таким прозрачным, что я мог свободно разглядеть сквозь него волнистый след за кормой челна.