Я позволяю хорошим запахам воображаемого обеда окутывать меня, успокаивать, когда память подбрасывает слова Флинта, произнесенные тихим мягким голосом: «Если ты не клиент и не несешь коктейль, разговаривать им с тобой неинтересно». Я уверена, он просто хотел закрыть тему после того, как я спросила его о «Десятом номере», но тут я осознаю, садясь на кровати и отбрасывая плед с вытканными на нем дроздами — меня это просто осеняет, — а вдруг такое возможно? Флинт утверждает, что способ есть только один, но это означает, что я все-таки могу их разговорить.

Получается, надо только принести коктейль.

Я бегу вниз, чтобы взять косметику, которую мама держит в ванной у кухни. Когда она еще выходила из дома, в каждом доме, где мы жили, она всегда держала косметику в ванной на первом этаже, говоря, что там идеальное «вечернее» освещение, чуть более тусклое, чем в других комнатах, подчеркивающее достоинства, более киношное. Ребенком я частенько стояла у нее за спиной, наблюдая, как она накладывает розовую пудру с крошечными блестками и ее кожа начинает сверкать бриллиантами. После того, как она уходила — под руку с отцом на обед, — а Орен, оставленный при мне нянькой, усаживался перед телевизором, чтобы посмотреть бейсбол, или играл — плохо — на гитаре в подвале, я брала пудру с блестками, мазала ею лицо и руки и носилась по дому, сверкая, притворяясь, будто я фея.

Прежде чем добраться до ванной, я вижу, что на кухне горит свет и мой отец стоит у плиты, в майке, обтягивающей широкую спину и шелковых черных домашних штанах. Так что обед не воображаемый.

— Линд? Это ты? — зовет он, определенно надеясь, что это моя мама; надеясь, что обед, который он готовит, хотя бы на несколько минут вытащит ее из глубокой, черной дыры.

— Нет, папа. Это я.

Пауза.

— Ло?

«А кто еще может это быть?» — думаю я, но не говорю.

— Да. Ло.

— Обед будет готов через минуту.

У меня рвется сердце, когда я вижу отца, хлопочущего на кухне в майке, вижу ножи и овощи на столешнице (все разложено неправильно, цвета перепутаны), наблюдаю, как он вытирает бледные руки о полотенце с одуванчиками, висящее над духовкой, которое мама обычно доставала и вешала на Пасху. Раньше он готовил нам вкусные, изысканные блюда каждую пятницу. Мы все надевали парадную одежду и садились к кухонному столу, будто в модном ресторане, и мама с папой разрешали мне и Орену выпить по глоточку вина, как принято в европейских семьях. И теперь я начинаю верить, что все у нас вновь может наладиться. Хотя бы на вечер. Может, и мама спустится вниз. Может, после обеда мы разожжем камин, и я все им расскажу. А потом они все обернут к лучшему, как и положено родителям.

— Я… честно говоря, я не голодна, — и это чистая правда.

Он поворачивается ко мне, лицо убитое.

— Я приготовил лингуини с песто. Ты любишь песто, правда?

Если на то пошло, соус песто я ненавижу. Не из-за вкуса — из-за консистенции. Он налипает на язык, как зеленый песок. Но я заставляю себя улыбнуться.

— Песто звучит неплохо.

— Присядь, цыпленок, — он указывает на стол. На нем уже лежат три подстилки-салфетки под тарелки, словно он по-прежнему надеется, что мама спустится вниз. Стула Орена нет. Вероятно, папа в какой-то момент забрал его и унес в подвал, чтобы мы не смотрели на него, всякий раз вспоминая, почему он пустует.

Я сажусь, а отец ставит передо мной тарелку с тонкой лапшой, залитой песто, и зеленым горошком. Потом наполняет свою тарелку. Зеленое. Все зеленое на белом фоне. Третью тарелку с едой он ставит на дальний конец стола, кладет вилки и ножи.

— Как сегодня поучилась? — спрашивает он, занимая свое место.

— Отлично, — отвечаю я. Какое-то время мы сидим в молчании, потом он начинает есть. Я таращусь. Похоже, забыла, как выглядит ужинающий отец.

Наконец он нарушает молчание.

— Я сожалею, что редко бываю дома. Мне надо понять, что делать с этой чертовой компанией, которой я занимаюсь. Пытаюсь раскрыть глаза городским властям… перевозки химических веществ. Это отвратительно, знаешь ли. Тот парень, он считает себя большой шишкой… тридцати лет от роду, а уже исполнительный директор… пытается выкрутиться с этими сомнительными сделками.

Когда он вновь начинает говорить, его голос звучит спокойно.

— В любом случае я хочу, чтобы ты знала, Ло. Я стараюсь. Ты это знаешь, так? Твоя мама и я… мы делаем все, что можем. Этим вечером я ушел с работы пораньше, чтобы побыть с тобой.

— Я знаю. Половина восьмого. Так рано, — слова застревают в горле. Горошек в беспорядке разбросан по тарелке, лапша лежит спутанной горкой.

— И я попытаюсь бывать дома гораздо больше времени, — он вновь берет вилку. — Между прочим, этим вечером я видел во дворе мешок для мусора. Ты прибиралась в своей комнате, о чем мы с тобой говорили?

Дохлая кошка. Значит, он увидел кошку до того, как я ее похоронила?

— Ты не заходил туда? В мою комнату? — ровным голосом спрашиваю я, терпеливо разделяя горошины на тарелке. Три одинаковые группы. По семь горошин в каждой. Не так хорошо, как девять, но и не ужасно. Не самое худшее. — Потому что это моя территория, папа, и я не хочу, чтобы кто-нибудь…