Он вытащил широкую золотую табакерку и предложил гостю. Герцог, который в самом деле очень любил нюхать табак, взял немного и запихнул в нос.

— Недурная смесь, — сказал старик, — принц Гастон Орлеанский, Анна Австрийская и Карл V. Ну-с, как вам нравится? А ведь это превесело — забивать себе в нос лучшие останки ваших высокопоставленных предков!

— Господин Дролинг, — промолвил герцог, — ваш нюхательный табак я должен похвалить так же, как и ваше вино. Но, простите меня, ваших слов я совершенно не понимаю.

— Чего вы не понимаете?

— Что вы мне тут рассказываете о моих предшественниках, которые сидят в ваших картинах и в вашей табакерке?

— Глуп, как представитель Орлеанского дома! — прокаркал старик. — Поистине, вы еще глупее, чем ваш дядя, хотя и тот был в достаточной мере осел, что он и засвидетельствовал, перейдя к жирондистам. Впрочем, он покаялся потом под ножом гильотины в этой измене. Вы все-таки не понимаете, господин Орлеанский? Так слушайте же, что я скажу: мои картины написаны сердцами королей. Поняли вы это?

— Да, господин Дролинг, но…

— А из этой табакерки и из других табакерок я нюхаю с табаком то, что осталось от королевских сердец после моих работ. Поняли?

— Я прекрасно слышу то, что вы говорите, господин Дролинг. Вам нет необходимости так кричать. Я только не совсем уясняю себе взаимную связь…

Художник вздохнул, но ничего не ответил. Молча подошел он к шкафу, достал оттуда пару маленьких медных пластинок и протянул герцогу:

— Вот! Там на полке лежит еще тридцать одна. Я дарю их вам все. Вы получите их как приложение к картинам.

Герцог внимательно прочитал надписи на обеих пластинках, а потом подошел сам к шкафу и стал рассматривать остальные. Надписи свидетельствовали, что это были памятные дощечки от урн, в которых хранились сердца королей, принцев и принцесс Королевского Дома. Герцог понемногу стал понимать.

— Откуда вы их достали? — спросил он. Помимо его воли в тоне его звучало нечто надменное.

— Я купил их, — ответил старик тем же тоном. — Вы знаете, художники часто интересуются разной ветошью и старым хламом.

— В таком случае продайте мне пластинки обратно!

— Ведь я же подарил вам их. Вы можете повесить их под моими картинами. Я скажу вам, какая куда относится. Вот эта, — он взял у герцога из рук одну пластинку, — принадлежит одной из самый забавных моих картин. Вы сейчас увидите ее.

Он повесил пластинку на гвоздь внизу мольберта, снял с мольберта картину и прислонил ее к своему стулу. Затем пошел своей припрыгивающей походкой снова за ширмы и в следующее мгновение потащил за собою очень большую новую картину.

— Помогите мне, пожалуйста, господин Орлеанский. Она довольно тяжела!

Герцог поднял тяжелый подрамник и поставил его на мольберт. Когда он отошел в сторону, старик постучал пальцами по медной пластинке и продекламировал:

— Здесь вы видите сердце Генриха IV, первого Бурбона! Оно немножко повреждено кинжалом Равальяка, человека высоких и достохвальных принципов!

Картина изображала огромную кухню; большая часть ее была занята чудовищным очагом с многочисленными устьями, из которых выбивалось пламя. Над всеми этими устьями стояли кухонные горшки, и в них варились живые люди. Иные пытались выбраться, другие хватались за своих соседей, выли, корчили ужасные гримасы. Отчаянный страх, неслыханная мука запечатлелись в их изнуренных голодом лицах. На очаге было нарисовано сердце с инициалами Генриха IV.

Герцог отвернулся.

— Я ничего не понимаю! — сказал он.

Дролинг весело рассмеялся.

— А между тем вы можете в любом школьном учебнике прочитать великие слова вашего благородного предка: «Я хотел бы, чтобы каждый крестьянин в воскресный день имел в своем горшке курицу», — взгляните сюда: вы видите здесь кур, которых король сам имел в своем горшке. Это, поистине, королевское сердце — этот кухонный очаг! Не хотите ли оценить еще и вашим обонянием этого Бурбона?

Он достал из шкапа другую табакерку и предложил герцогу. — Тут не очень уж много, продолжал он, — но все-таки возьмите. Хорошая смесь: Генрих VI и Франц I. Попробуйте. От нее рождаются хищные мысли.

— Вы хотите сказать, господин Дролинг, — спросил герцог, — что этот табак, эта темно-коричневая пыль добыта из сердец обоих королей?

— Именно это я и хочу сказать, господин Орлеанский. У этого табака нет иного происхождения… Я сам смешивал его.

— Откуда же вы достали сердца?