Один из жрецов дьявола встал посредине, рядом с мамалои, сорвал с себя маску, сбросил с плеч шкуру и стоял совершенно голый; тело его было причудливо размалевано кровавыми полосами, руки сплошь в крови. Стояла гробовая тишина, нигде не раздавалось ни звука, и только маленький барабан Гун жужжал тихую прелюдию к дьявольскому танцу, к танцу Дом-Педро, который должен был сейчас начаться.

Танцор в течение минуты стоял неподвижно, не шевелясь. Потом он стал медленно раскачиваться взад и вперед, сначала двигая только головой, а потом и всем туловищем. Все его мускулы напряглись, и охватившее возбуждение, словно магнетический флюид, передавалось другим.

Все смотрели друг на друга; никто не трогался с места, но нервы были напряжены. Наконец жрец начал танцевать. Он кружился сначала медленно, а потом все скорее и скорее. И все громче и громче звучал барабан Гун, к которому вслед затем присоединился и Гунтер. И черные тела охватило движение: замелькали поднятые ноги и руки. Танцующие пожирали друг друга взглядами… Несколько человек схватились попарно друг с другом и закружились в танце. Зарычал и Гунторгри и мощный Ассаунтор, сделанный из человеческой кожи, он издавал яростный, возбуждающий вопль дикой страсти. И вот все вскочили, все кружатся в танце, сталкиваются, налетают друг на друга, делают громадные козлиные прыжки, бросаются на землю, бьются об нее головами, снова вскакивают, машут руками и ногами и беснуются и кричат в диком ритме, который им напевает жрица-мамалои. Гордо стоит она посредине, вздымает высоко в воздух божественную змею и поет свою песню:

— Leh! Eh! Bomba, nen! Nen!..???

Около нее суетится папалои: он брызгает из большой лоханки кровью на черные физиономии, и они прыгают все безумнее и все яростнее завывают песню своей королевы.

Они срывают друг с друга красные тряпки. Горячий пот струится с голых тел. Пьяные от рома и крови, подхлестываемые безграничной страстью, они прыгают друг на друга, как звери, бросаются на землю, вскидываются на воздух и впиваются жадными зубами один другому в тело. И я чувствую, что и я должен броситься в этот дьявольский танец взбесившихся людей. В храме раздается стон безумного сладострастия, вздымающегося поверх всего земного. Уж никто не поет. Над всем этим бредом раздается только отвратительный чертовский крик: "Аа-бо-бо"…

Я вижу, как мужчины и женщины кусают друг друга. Окровавленные, дикие, они вонзают ногти в тело и наносят глубокие царапины. И кровь помрачает их рассудок: вот пятеро кружатся, сцепившись в один черный клубок…

Две негритянские девушки кидаются на меня, тащат за платье. И я хватаю их. Я кружусь, вою, кусаюсь — делаю то же, что и другие.

Аделаида подбегает ко мне. Кровь брызжет из ее рук и груди. Голубая жреческая повязка еще украшает ее голову, густые черные кудри выползают из-под нее, словно змеи. Она валит меня на землю, а потом снова вскакивает и толкает ко мне других женщин. И она стремится дальше и дальше — в жадно простираемые черные руки…

И уже без сопротивления кидаюсь я в этот дикий водоворот, в невероятнейшие объятия, прыгаю, беснуюсь и кричу безумнее и громче, чем кто-либо, ужасное: "Аа-бо-бо!.."

Я опомнился. Я лежал снаружи перед храмом, на площадке, в груде черных тел мужчин и женщин. Солнце уже взошло. Кругом меня спали, корчась и стеная, черные тела. С невероятным напряжением воли я поднялся на ноги. Мой костюм болтался на теле в виде окровавленных разорванных тряпок. Я увидел недалеко от себя спящую Аделаиду, всю в крови с головы до ног, поднял ее и отнес к своей лошади. Откуда взялись у меня силы, я не понимаю, но только все-таки мне удалось поднять ее на седло и отвезти, бесчувственную, домой. Я положил ее в постель и сам тоже лег…

…Я слышу, как она опять стонет. Я должен пойти и принести ей стакан лимонаду.

7 марта 1907 года

Прошли три месяца. Когда я перечитываю последние страницы, мне кажется, что все это пережил кто-то другой, а не я. Так чуждо теперь мне все это и так далеко. И когда я смотрю на Аделаиду, мне приходится принуждать себя поверить в то, что и она там была. Она — мамалои?.. Она — это нежное, преданное, счастливое создание? Только одна мысль владеет теперь ею: ее ребенок. "Действительно ли это будет мальчик? Наверное, мальчик?" Сто раз спрашивает она меня об этом. И каждый раз приходит в блаженное настроение, когда я говорю ей, что это дело совершенно решенное — что у нее будет обязательно мальчик. Это просто комично: этот ребенок, которого, собственно говоря, вовсе еще и нет, занимает в моих мыслях очень большое место. Мы уже придумали ему имя, уже готово маленькое белье для него. И я почти так же забочусь о маленьком червячке, как и сама Аделаида.

Между прочим, я открыл в ней новые таланты. Она теперь заведует одним из отделений моего предприятия и ведет дело превосходно. Именно я открыл особую отрасль производства, которая невероятно забавляет меня: я фабрикую чудотворную воду, годную для всего. Производство ее очень просто: дождевая вода и немножко сока томатов для окраски в розовый цвет. Мы разливаем ее в маленькие пузатые бутылочки, которые я заказываю вместе с соответствующими этикетками в Нью-Йорке. Этикетка сделана по моим чертежам: на ней изображен окровавленный топор Симби-Китас и внизу надпись: "Вода Дом-Педро". Бутылочка обходится мне по три цента штука, а продаю я ее по доллару. Спрос на воду огромный: негры рвут ее у меня из рук. С последней недели я экспортирую воду внутрь страны. Покупатели в высшей степени довольны. Они утверждают, что чудесная вода помогает при всевозможных болезнях. Если бы они умели писать, я имел бы целую гору благодарственных писем. Аделаида, конечно, тоже уверена в целебной силе чертовской воды и с жаром торгует ею. Свое жалованье и проценты (она получает проценты с прибыли) она передает мне, чтобы я хранил их для "ее мальчика". Она положительно прелестна, этот черный ребенок. Мне кажется, что я совершенно влюблен в нее…

26 августа 1907 года

Аделаида вне себя от счастья: она получила своего мальчика. Но это еще не все: у нее белый ребенок, и поэтому ее гордость не знает границ. Все негритянские дети, как известно, рождаются на свет не черными, а так же как и дети белых, красными, как вареный рак. Но в то время как дети белых потом белеют, негритянские младенцы очень скоро становятся черными, как уголь, или, по крайней мере, коричневыми. Аделаиде это, конечно, было известно, и она со слезами на глазах ждала, что и ее мальчик почернеет. Она ни на секунду не выпускала его из рук, как будто могла этим защитить от появления природной окраски. Но проходили часы за часами и дни за днями, а ее ребенок был и оставался белым — белым как снег, гораздо более белым, чем я сам. Если бы не черные кудрявые волосы, невозможно было бы поверить, что он имеет негритянскую кровь. Только спустя три недели Аделаида позволила мне взять его на руки. Я никогда в жизни не держал на руках ребенка и испытал курьезное чувство, когда мальчуган улыбнулся мне и замахал своими ручонками. И какую силу он имеет уже в пальцах, особенно в большом! И конечно, у него три сустава… В самом деле, великолепный мальчишка!