Он встал и подал ей руку.

— Я к вашим услугам, — Комиткевич галантно открыл перед ней дверь.

Они снова пересекли маленькую комнатку, где сидели две машинистки, и приемную. А здесь сам факт сопровождения ее служащим вызвал сенсацию. По обеспокоенным взглядам она заметила: все уже поняли, что она принята. Брюнет в синем костюме внезапно оторвался от читаемого уже в сотый раз плаката и окинул ее каким-то недобрым взглядом.

Она была так взволнована ходом событий, что не могла проконтролировать свое внутреннее состояние, но все-таки тотчас же подавила, скорее автоматически, улыбку и ускорила шаги.

— Какое счастье, — думала она, — что именно я, только я. Что я могу сделать, если для всех не нашлось места?

— Сюда, будьте любезны, — Комиткевич проводил ее в большой зал, оборудованный, как банковский.

Зал с очень высоким потолком был наполнен различными звуками: треском арифмометров, штемпельных и пишущих машинок, телефонных звонков, счетов, который смешивался с однообразным шарканьем ног, монотонным гулом сотен голосов и глухим стуком дверей, находящихся в постоянном движении. Пахло типографской краской, атмосфера напоминала железнодорожный вагон. Вдоль застекленных стоек, тянущихся вокруг зала, были установлены столы; с другой стороны возле окошек стояли группки клиентов, кое-где вытягивались длинные очереди.

— Вот это да! — произнесла она с удивлением и некоторым страхом.

Комиткевич, однако, не расслышал ее возгласа. Они шли узкой дорожкой, пока он не открыл перед ней дверь застекленного бокса:

— Здесь мой бывший кабинет, а сейчас ваш, — доложил он с неизменной учтивостью. — Прошу вас.

Это была маленькая застекленная клетка, прозрачный киоск, а внутри — два больших стола, шкаф и несколько стульев.

— Вы уходите из фирмы? — спросила она, беспомощно оглядываясь вокруг.

Он рассмеялся и подвинул ей стул.

— Не совсем так, но что-то в этом духе, скорее, меня уходят.

Ей стало не по себе.

— Но из того, что говорил о вас пан директор, — сказала она несмело, — у меня создалось впечатление, что он вас очень ценит…

— Вероятно, так и есть на самом деле, — согласился он, — однако сумма, предназначенная для доказательства этой оценки, не покрывает моего бюджета… Поймите меня правильно. Я не виню в этом пана Минза. Собственно, все оклады сокращены… Однако не каждый может согласиться с этим.

— Это так печально, — вздохнула она.

— Тс-с-с!.. — он приложил палец к губам с шутовской миной. — Здесь, в кабинете шефа туристического отдела, в кабинете мэтра по удовольствиям, слово «печально» исключено раз и навсегда.

Он начал объяснять ей, как размещены отделы: с правой и с левой стороны туристический, дальше билетные кассы, за ними — информация, бюро заказов, паспортный отдел и оформление виз, рекламация и обмен денег; напротив, по другой стороне, — кассы авиа- и морфлота, багажное отделение, прокат автобусов и автомобилей, а также телефоны; в киоске у главного входа — бюро по аренде мест летнего отдыха.

— В нашем Центре занято шестьдесят человек. Предельная посещаемость достигает пятисот человек в день, так что скучать не придется, учитывая, что ваш отдел самый большой и самый рентабельный. Завтра я представлю вам ваших подчиненных и приступлю к приятной обязанности ввести свою преемницу в курс дела. Нет ли у вас на этот счет каких-либо возражений?

Она поблагодарила его самым сердечным образом, пообещав себе ответить искренней доброжелательностью на его внимание.

Когда она оказалась на улице, ее охватила какая-то почти детская радость. И солнечный теплый день, и заполненные народом тротуары, и первая зелень деревьев — все это показалось ей вдруг снова таким близким, как в те давние годы, когда она была еще студенткой. Она прошла на угол Маршалковской и села в трамвай. Если бы не стеснялась, то улыбалась бы всем.

— Да-да, — думала она, — может быть, это нехорошо с моей стороны, но я рада, что остаюсь в Варшаве.

Со временем, возможно, и Кароль переедет сюда. Так было бы лучше всего. Вполне вероятно и то, что спустя какое-то время она сможет получить руководство филиалом в Познани.

Тетушка Гражина жила на Польной, и Анна вышла на углу улиц Польной и Снядецких. Она знала здесь каждую щель в стене, каждую калитку. Первые два года учебы в университете она жила у тетушки, и, хотя после свадьбы Кубы ей пришлось уйти, она по-прежнему бывала здесь почти ежедневно. Она была привязана к тетушке и ко всем ее домашним, и если в этой привязанности не чувствовалось чрезмерной сентиментальности, то не было в ней и критицизма. Она была благодарна тетушке Гражине, очень благодарна за все и полностью разделяла то почтение, а точнее, его часть, которым была окружена величественная фигура пани сенатора Гражины Ельской-Шерман.

Из всех, кого знала Анна, только блаженной памяти ее отец, когда она приезжала к нему на каникулы, позволял себе снисходительные шуточки в адрес тетушки Гражины.

— И что там поделывает Гражинка? — спрашивал он, щуря свои серые глаза. — По-прежнему просит подвинуть масленичку за столом таким тоном, точно является американской статуей Свободы, которая просит передвинуть Гренландию?

Или спрашивал:

— Тетушка по-прежнему ходит, как процессия в составе одной персоны?.. Бедный Шерман. Наверное, умер оттого, что устал носить над Гражинкой фамильный зонт Шерманов, который предназначался в качестве балдахина.