Шрифт:
— Живые, — с облегчением протянула девушка и представилась: — Мы из бытового отряда.
— Помощь нужна? — заговорила напарница.
Девушки в ватных костюмах и шапках-ушанках готовы выполнить самое трудное дело.
— Спасибо, родные, сами управляемся. Пока…
— Вот и замечательно. Тогда мы пошли.
— Передохните, отогрейтесь, — пригласила мама.
— Работы много, — не без сожаления отказались девушки. — До свидания. Будьте здоровы и живы.
— И вы, и вы, родные.
— Так мы пошли.
«Ну, с богом», — мысленно напутствовала Таня.
Девушки исчезли, будто не вышли, а улетели. Ангелы-спасительницы, волшебные существа.
И опять в кухне мертвенная тишина, желтый жучок-светлячок с поднятым сизо-копотным хвостиком…
Таня с трудом задвинула ящик буфета, пришлось даже плечом подналечь. В ящике ничего полезного: Лёкин радиолюбительский хлам. Задвинула и вспомнила: где-то должен быть детекторный приемник, школьная еще, полуигрушечная поделка. Когда в первые дни войны вышел приказ сдать на временное хранение всю радиоаппаратуру, Лека пошел на приемный пункт с детекторным приемником и, тоже самодельной, радиолой. Радиолу взяли, а детекторный… Одно ведь название, что приемник. Тычешь, тычешь игольчатым щупом в кристалл, а в наушниках ни шороха.
А вдруг все-таки можно настроиться, поймать Ленинград? Какую неделю радио в доме молчит…
Она собралась с силами, опять вытянула ящик, порылась, покопалась, приемник и отыскался.
Фанерная дощечка с проволочной катушкой, конденсаторы, еще что-то и — самое главное — кристаллик и пружинка с острым концом в стеклянной трубочке на пластинке с медными штепсельными ножками.
Таня унесла детекторный приемник с наушниками на кухню и засела прощупывать эфир.
Никак. Ничего. Но Таня не сдавалась, упорно добивалась цели.
— Макароны принесла. Черные, как из угольной пыли. Ты чем занимаешься? Пустая затея. Брат и тот укротить не мог. Не слушался коллектор.
— Детектор, мама, — вежливо поправила Таня. — Все равно поймаю.
— Упрямая ты. Ну, лови, лови, доча. Звездочку с неба поймала бы, в доме светить.
Мама, конечно, шутила, а Таня всерьез ответила, глупая, детская самоуверенность нападала на нее иногда:
— И звезду обязательно поймаю. Или — планету.
— Лучше уж планету, — в голосе забытая улыбка.
— Займусь-ка обедом, — сказала мама.
Таня опять склонилась над игрушечным приемником.
Вдруг что-то захрипело — не в наушнике, а над головой — и совершено явственно раздался детский голос: «Папа!»
Таня и мама вздрогнули и почти испугались от неожиданности.
— Заговорило! — восторженно сказала Таня.
«Папа! — повторил мальчик. И стал просить, уговаривать, требовать: — Крепко бей фашистов! Возвращайся с победой!»
— Заработало, — радостно вздохнула мама. — Совсем отвыкать стали. Как без него? Ни новостей, ни извещений Андреенко не знаешь.
Полмесяца молчала черная тарелка «Рекорда». Заработала, заговорила наконец. И — почти сразу же: «Внимание! Артиллерийский обстрел…»
— Лучше б оно молчало! — в сердцах воскликнула мама.
В январе и феврале в городе взорвалось семь с половиной тысяч тяжелых снарядов.
В январе и феврале погибли от обстрелов, голода и болезней, замерзли от холода почти двести тысяч ленинградцев. Но никто ни разу не подумал о капитуляции. Несли свой блокадный крест мирные жители, стояли насмерть бойцы на фронте.
Фашистский фюрер, оправдывая «задержку», объяснял Германии и миру: «Ленинград мы не штурмуем сознательно. Ленинград выжрет сам себя».
До войны в большую перемену все наперегонки мчались в школьный буфет. Или перекусывали домашними бутербродами. Таня брала с сыром или вареньем.
Бутерброды со сливочным маслом и вареньем в семье почему-то назывались — «счастливое детство». А вот для Сережи любимой едой был школьный мел. Он с таким удовольствием схрумывал кусок белой глины, что ребята, глядя на него, смеялись до слез. Может быть, Сереже только этого и надо было. Когда он, воспитанный и благонравный, вдруг выкидывал необычный номер, то обязательно украдкой посматривал на Таню: какое на нее производит впечатление.
Таня как-то попробовала, откусила. Меловые крошки сразу забили рот, запершило в горле. Пришлось, конечно, бежать в туалет, выплевывать гадостную глину, полоскать рот.
«Это с непривычки, — посочувствовал Сережа. — А еда очень даже полезная, чистый кальций. От него крепость костей и быстрый рост скелета зависят».
Сейчас вдруг вспомнила и Сережу, и мел, который «чистый кальций». А ведь был где-то дома, где?
В машине! В ящичке швейной машины. Там всегда лежали плоские кругляши, меловые лепешки. Мама вычерчивала выкройки, делала отметки на примерках.