Следы ее я находила повсюду на участке — а он был огромным. Я уже скоро знала, что она сажала на южной стороне, а что на восточной, что прятала под сосной — как те ландыши, — а что ей хотелось видеть у самого крыльца — чахленького нашего крыльца в три ступени. Когда настало пышное американское лето, я окончательно оценила ее замысел: огромная стена кустарника, высаженная по краю участка, поднялась и полностью закрыла нас от дороги, машин, выхлопов, звуков, чужих глаз. Мы никого не видели, и нас не видел никто. Если не знать, что вон там, за этой зеленой стеной, есть наш дом — можно было и не догадаться. А вечером он сливался по цвету с сумерками, и я бы сама не увидела его с улицы.

В коридорчике с потолка свисала веревка. Зачем веревка? Я потянула за нее, и из потолка выехала чудесная складная лестница. Это был ход на чердак. Там пересыхали, распадаясь, несколько картонных коробок с рухлядью шестидесятых годов — кофточки и фартучки, которые носить и тогда уже не больно-то хотелось, а выбросить было как-то жалко. Совсем неинтересные. И масса открыток, с Рождеством, с Пасхой, тоже совсем некрасивые и неинтересные. Мерри Кристмас, дорогие Билл и Нора. Мерри Истер. Значит, ее звали Нора. Какое-то странное для чернокожих имя. Я про нее думала, что она Салли.

И снова она прошла незримо за окном, проведя рукой по свисающим веткам ликвидамбара — красивого смолистого дерева вечернего цвета. А Билл не прошел, он не ходил по саду. Он стоял, вросши в стену, полупрозрачный, и блестел глазами.

Как полагается, пришли соседи, принесли маленький пирожок в подарок. Мы уже знали, что так делают, когда у тебя новоселье, но не знали, должны ли мы что-то сделать в ответ. Соседи владели фермой.

— Вы мясо любите? — спросили они.

— Да, конечно, — легкомысленно сказали мы.

— Тогда приходите к нам и выбирайте ягнят. Мы их для вас будем убивать, и вы сэкономите деньги, — предложили соседи.

Нас — людей городских — это несколько парализовало. Мы и не помышляли о вегетарианстве, но представить себе, что можно прийти на ферму, выбрать вон того, прелестного, кудрявого, невинного и — и?.. Убейте его, я хочу?..

Думаю, они списали наш внезапный ступор на общий идиотизм, свойственный вообще иностранцам.

— Тогда приходите за черникой, мы вам дадим ее даром, вам только собрать. У нас такой большой урожай, девать некуда.

На чернику я была согласна. Взяла корзинку и пошла — в обход, по полям, далеко. Между нашими домами расстояние было не более ста пятидесяти метров — но метров лесных, чащобных. Чаща, разделявшая меня с соседями, была совершенно непроходима. Волк и Красная Шапочка, выйдя с двух сторон навстречу друг другу, шансов встретиться не имели.

Я поискала глазами чернику, но не увидела ничего. Хозяйка отвела меня к какому-то вольеру — в Московском зоопарке в такой клетке обязательно сидит кто-то нахохлившийся, со сложным латинским именем.

— Приходится держать ягоды под сеткой — птицы склевывают, — пожаловалась она.

Я ступила в вольер. Высоко над головой с верхних веток кустов свисали, действительно, ягоды, но не черники, а, на наш глаз, голубики. Чтобы собирать ее, нужно было встать на цыпочки и высоко поднимать руки. Солнце слепило глаза. Птицы, в отчаянии, ходили по сетчатой крыше и ничего не могли поделать. Меня хватило ненадолго. Набрав маленькую коробочку, я бросила это дело и пошла себе. Хозяйка окончательно поняла, что я дебилка, и тщательно скрыла это особым выражением лица. Слава богу. Я свободна! Под навесом за столом сидел маленький чернокожий мальчик с испуганным и несчастным личиком. Хозяин что-то назидательно говорил ребенку.

— Мы усыновили его, — хозяйка ткнула в его сторону пальцем. — Поздоровайся!

Мальчик торопливо привстал и кивнул.

— Без нас он жил плохо, но у нас ему хорошо, — сказал хозяин. И повернулся к ребенку, доканчивая нравоучение: — Как поработал, так и поел!

Полями, в обход я пошла домой. Ничего не случилось, но, как это всегда бывает с интровертами, я чувствовала, что в моей душе натоптано. И птицы эти тоже… Дорога свернула в лес, где сквозь деревья просвечивали пустые, проросшие, как зерна, дома.

— Нора, — сказала я пустому дому в пустом лесу. — Нора, он жил плохо, но у них ему хорошо!

Но она смотрела куда-то далеко, да и вообще она была уже почти не здесь.

Я работала в маленьком колледже далеко от дома, на севере. Два дня в неделю — в понедельник и в среду — я должна была учить студентов писать рассказы — мы сразу говорили студентам, что научить этому нельзя, но они только криво усмехались: считали, что взрослые врут. Сами-то вон, умеют.