Викентий задумался. Потом покачал головой:

— Не знаю, даст ли нам это что-либо. Мальчишка, Витёк этот, случайно ведь там оказался. И ушёл незаметно. Или кто-то видел его? И как это связано с «упырём»?

— Может, вообще никак, — согласился Лоскутов. — Но покопать нужно. Никогда не знаешь, где найдёшь, где потеряешь!

Капитан Лоскутов любил вставлять к месту пословицы и поговорки. Он говорил с восхищением: «Сколько веков назад придумали, а лучше не скажешь!» Теперь, собираясь выйти, он вдруг вспомнил ещё кое-что.

— Кстати, Антон, отдавая мне дело, сказал, что вчера же к нему приходил Игорь Лунёв — ну, тот самый журналист. Между прочим, интересовался именно этим убийством, в Коцарском переулке.

— Вот настырная братия, эти газетчики! И что Антон?

— А что? У Лунёва было разрешение от генерала. Он ведь часто пишет на криминальные темы. Так что Антон рассказал ему кое-что из следствия, не всё, конечно. Договорились, что будет держать Лунёва в курсе. Он же не знал, что через два часа я явлюсь и дело заберу.

— Скоро, значит, к нам пожалует. Я помню его, встречал как-то. Какая-то там у него личная история интересная.

— Жена от него ушла, а сына он себе оставил. Сам воспитывает мальчишку. Это весь город, наверное, знает. Человек-то он, вообщем, известный.

Викентий тут же подумал о своей дочери и позавидовал Игорю Лунёву. Он тоже хотел, чтоб Катюша осталась с ним. Но бывшая жена жёстко пресекла все его попытки, уехала, увезла девочку, и несколько лет он даже не знал, где она. А полгода назад вдруг получил от Кати письмо: «Дорогой папа! Мама разрешила мне написать тебе. Я так рада, потому что всегда помнила и любила тебя…» Что смягчило сердце бывшей жены? Время ли и утихшая обида? Или, может, она на практике убедилась, что он — не самый плохой на свете мужчина? Теперь Викентий регулярно переписывался с дочерью, а в отпуске собирался съездить к ней в гости. Дело «угличского упыря» отодвинуло отпуск.

Когда Гриня хотел, он у любого человека мог выведать всё, что ему нужно. Исподволь, так, что собеседник и не догадывался о направленности разговора. Это был всего лишь один из многочисленных талантов Грини, которыми он гордился и за которые любил себя. Впрочем, «любил» — слабенькое слово. Гриня уже давно подозревал, что в нём есть некое высшее начало. Первое время он думал, что — Божественное. Но потом пришло озарение: он — семя Демона. Демона-инкуба. Ведь они — тоже бессмертные божества. Только иной сути. Падшие ангелы. И кто знает, чья сила сильнее! Коль идёт непрерывная битва Добра и Зла, битва без начала и конца, значит и силы равны. А значит и правда неизвестно на чьей стороне. Может быть, Зло нужнее людям, может быть, в нём — вечный двигатель жизни и прогресса. А Добро — утопия…

Инкуб может принимать любой вид. И почему бы ему не приходить на землю в облике мужчины? И не иметь здесь женщин? А коль так — то и детей? Всё больше и больше Гриня склонялся к мысли, что он — один из сыновей Демона-инкуба. Много, много примет указывало на это! И даже утерянное ухо — особая метка! И недаром бабушка, говоря о его матери, всегда повторяла: «Чертовка, распутница, дьяволица!» Да, такой, именно такой могла быть избранница Демона! И, в конце концов, Гриня поверил: он — сын инкуба, у него особая роль на земле.

Идея «инкарнации» пришла к нему очень рано. Часто, готовя очередной труп к вскрытию, бабушка приговаривала:

— Совсем целёхонький: голова, руки, ноги! Чего бы не жить, казалось? Ан нет! Ушла жизнь. Куда же она уходит? Не пропадает ведь бесследно? Неужели в червей перейдёт, которые тело едят?

И каждый раз такое искреннее недоумение было в её голосе, такая зависть к червям, что чувства эти передались и Грине, который постоянно крутился рядом.

Чем дальше отдалялись от него по времени детство и трагический день гибели родителей, тем сильнее мучили его воспоминания и подозрения. Когда он вошёл в подростковый возраст, рассказы бабушки слушал и воспринимал по-другому. С растущей неприязнью. Почему она всегда плохо говорит о его матери: зло, гадкими словами? Да и отца особо не хвалит. И словно радуется, что они погибли: «сгорели в пламени, как грешники! Совокуплялись, как звери, где только могли! Вот огонь и достал их…» А сама бабушка, почему её тогда не было дома? Гриня убедил себя, что помнит: бабушка всегда была при нём, продукты в дом привозил шофёр — всё, что надо. Она сама не ходила по магазинам. А именно в тот день и час — пошла…

И когда однажды, после обеда, он ударил топориком для рубки мяса дремлющую на диване бабушку, он знал, что мстит убийце своих родителей. Убедил себя в этом. А потом длинным острым ножом — у них в доме ножи всегда были очень остры, — вырезал у плеча кусок мясистой, мощной бабушкиной руки. В чугунном котелке растопил жир, побросал туда аккуратно нарезанные куски. Когда они покрылись золотистой корочкой, выложил на тарелку, обжигаясь, сунул первый кусок в рот. Запах и вкус были необычны. С тарелкой в руках Гриня вернулся в комнату, где лежала без сознания, истекая кровью, та, кого он много лет называл «бабушкой». Умирала, но была ещё жива. Он стал перед ней на колени, спросил:

— Ты знала, что я — сын Демона? Ты хотела погубить меня, как и мою мать? А теперь ты сама становишься частью меня. Смотри: твоя плоть переходит в мою!

Он взял в рот второй кусок мяса. Оно уже не обжигало, было мягким, вкусным… В кладовке, на верхней полке, у бабушки хранился старый керогаз и бутыль с керосином. Изредка, но бывало, что свет отключали на время, тогда их современная электрическая печь не работала, и бабушка грела чай на керогазе. Гриня принёс прибор в комнату, облил керосином окровавленное тело и комнату, бутыль тоже поставил на стол…