Дойдя до машины, Таиб раскрыл дверцу и представил мне своего товарища:

— Знакомьтесь, это мой двоюродный брат Азаз.

Для членов одной семьи они совсем мало походили друг на друга. У Таиба были тонкие черты лица и красиво очерченный подбородок, в то время как Азаз оказался толстощек и носил усы как у Саддама Хусейна.

— Добро пожаловать к нам, добро пожаловать, — сказал он, энергично пожав мне руку. — Я говорю очень хороший английский, французский и немецкий тоже. Все туристы приходят ко мне посоветоваться. Очень жаль, что с вами случилось несчастье на Львиной Голове.

От удивления я раскрыла рот и довольно сердито спросила:

— Выходит, в Тафрауте все уже знают об этом?

— Да, — заверил он меня. — Все до единого знают про молодую англичанку в горах. Но мы очень рады, что наш Лев позаботился о вас и послал вам Таиба на помощь.

— Вообще-то я лишь наполовину англичанка. Мать у меня француженка.

— Вот и хорошо. Ваши друзья очень встревожились, когда не нашли вас, спустившись с нашего Льва.

— Так вы и про них знаете?

— Конечно! Я знаю про всех скалолазов, которые приезжают сюда. Много англичан! Я знаком с Джо Брауном, Крисом Бонингтоном, [49] с журналистами, которые пишут путеводители и статьи. Все они идут ко мне, я рассказываю им про наши горы и маршруты. Так что, конечно, я знаю ваших друзей Майлза, Ив и ее симпатичного мужа Джеза.

— Он ей не муж, — бросила я.

Азаза эта информация нисколько не шокировала. Напротив, он весело рассмеялся и всплеснул руками, пухленькими и мягкими ладошками, пальцы которых были унизаны какими-то необычными серебряными кольцами. Нет, это не руки скалолаза, отнюдь.

— Насчет этого мы тут придерживаемся широких взглядов. У нас нет строгих правил, — сказал Азаз. — В таком случае мы говорим, что он ее товарищ, очень близкий друг.

Азаз отступил назад. Краем глаза я заметила, что они с Таибом обменялись быстрыми взглядами и потом залезли в машину. Азаз устроился сзади, но высунулся так далеко, что вполне можно было считать, что он сидит впереди, рядом с нами. Они с Таибом снова разразились горячим диалогом на местном диалекте, совсем не заботясь о том, чтобы переводить для меня. Машина с ревом вырвалась за пределы города и помчалась по дороге, ведущей вверх по длинному склону холма по направлению к плато. В душе у меня сначала робко, потом все живее зашевелился страх. Куда это мы едем? Я ведь даже не помню названия деревеньки. Как, в случае чего, принять надлежащие меры предосторожности и послать Ив сообщение с координатами? Опять же, ведь я совсем не знаю Таиба, а этого его двоюродного брата и подавно. Вдруг они сейчас отвезут меня куда-нибудь к черту на кулички, сделают со мной что-нибудь ужасное, а тело мое бросят где-нибудь посреди пустыни на растерзание шакалам и стервятникам? Интересно, у них тут водятся стервятники? Я вспомнила про мужчин, сидящих за столиками уличного кафе, как они обменивались улыбками, когда меня дразнили мальчишки на велосипеде. Допустим, я пропаду. Неужели все они будут так же сидеть с непроницаемыми, пустыми лицами, похожими на стены их домов, за которыми таятся бог знает какие тайны, все знать и делать вид, будто ничего не произошло? Мол, мы ведать ничего не ведаем!

— Мне надо сообщить подруге, ее зовут Ив, куда я поехала, а то она будет беспокоиться, — сказала я, встревая в их болтовню.

— А зачем? — весело спросил Таиб. — Ведь и так все знают, что вы отправились с нами в Тиуаду. Там сегодня вечером будет праздник, фишта.

— Что-что?

Но они уже снова принялись за свою болтовню.

Так. Значит, Ти-вада. Или Ти-уада. Как это пишется? Я порылась в сумочке в поисках телефона, включила его и совсем уж было собралась набирать текст, как раздался громкий гудочек и на экране появился значок с конвертиком. Похоже, сообщение.

Я нажала на кнопочку и прочитала: «Местн. парни пригл. нас обед, в св. дер. Над. ты не прот! До встр. Ив».

Отлично. Только я хотела ответить, как сигнал мигнул и исчез. Что ж, так даже лучше.

— А что такое фишта? — спросила я, вклинившись в секундную паузу в разговоре.

— Un f^ete, праздник, вечеринка!

— Бо-ольша-ая вечеринка, — просиял Азаз. — Много музыкантов, все будут очень-очень счастливы. А мы с Таибом будем играть.

— Играть?

— На барабанах! На агвале и тамтаме, а Мохаммед принесет гангу…

Гангу? Не хотел ли он сказать «ганджу»? [50] Интересно, что это за вечеринка такая? Меня снова охватила паника.

— А где эти ваши барабаны? — решительно спросила я.

— Вон там, сзади, за спиной Азаза.

Я обернулась. За задним сиденьем видна была целая куча всякой всячины: одеяла, коробки, какой-то ящик. Гляди-ка, тут и вправду лежат каких-то два больших предмета, укрытых разноцветным ковром, хотя трудно сказать, барабаны ли это.

— А я думала, что мы едем просто заскочить на минутку к какой-то старушке, порасспросить ее про амулет и сразу назад.

Таиб повернул ко мне безмятежное лицо и заявил спокойно и вежливо:

— У нас в Марокко никто и никогда ни к кому не заскакивает на минутку. У нас издавна существует традиция гостеприимства. Так что приготовьтесь вкушать еду, пить чай и слушать музыку.

— Надолго все это? Мне надо пораньше вернуться в гостиницу.

— У вас будут занятия повеселей.

Густо покраснев, я уставилась на него. Я понимала, что веду себя грубо, нельзя так реагировать на столь искреннее приглашение. Я получила возможность увидеть подлинную жизнь народа Марокко, но не была к этому готова, чувствовала, что теряю над собой контроль, еще немного — и сорвусь. Я уж было хотела потребовать развернуться назад и отвезти меня обратно в Тафраут, но призадумалась. Что, в конце концов, меня там ждет? Буду сидеть на террасе гостиницы, далеко не пятизвездочной, и скучать на солнышке, пока оно не закатится, потом в одиночестве обедать в убогой столовой.

«Да черт возьми, Иззи! — выругала я себя. — Что это с тобой? Живи ты на полную катушку. Риск — благородное дело».

— Ладно, — сказала я. — Отлично.

— Вам очень понравится, — пообещал он.

Они с Азазом продолжили свою болтовню на грубоватом на слух и непонятном наречии. Берберский язык очень экспрессивен, в нем много гортанных звуков, порой похожих на кашель, которые, кажется, вырываются из самого низа гортани. Звучит он, как, впрочем, и всякий другой язык, которым ты не владеешь, грубо и даже агрессивно. А тут еще энергичная жестикуляция, сопровождающая самый простой и невинный разговор двух друзей или родственников. Чужаку начинает казаться, что собеседники спорят или даже ссорятся. Но я скоро привыкла, их беседа даже действовала на меня так же успокаивающе, как море с его величавым ритмическим шумом. Я уже не обращала на них внимания, любуясь пейзажами, пробегающими за окошком.