Оставшись один, он даже облегчение почувствовал, так мирно, спокойно сделалось вокруг. Он лег, и ему хотелось теперь только одного: лежать вот так и не шевелиться, глядя в небо, неделю или год. «Может быть, я вот лежу себе, воображаю, что обалдел, а на самом деле — умираю, откуда я знаю, — думал он очень равнодушно и, пожалуй, только с некоторым любопытством, — может быть, как раз так вот люди и умирают? Самое смешное ведь не то, что люди боятся смерти, а то, что они не верят, что она с ними когда-нибудь приключится... И я, кажется, никогда не верил, а ведь очень глупо...»

Потом он составил прекрасно обдуманный план, как встать, пойти набрать хвороста и тростника, разжечь костер и греться около него, и как весело будет смотреть в огонь.

Солнце уже садилось, становилось холодно, он с трудом дотянулся до куртки, но привстать, натягивать ее в рукава было бы очень сложно и хлопотно... он увидел прекрасное, усыпанное осенними звездами небо, ему стало очень хорошо, и он заснул, хотя было очень холодно, и проснулся оттого, что его пнули в бок сапогом. Вокруг было совсем светло. Сквозь дымку тумана, стелившегося по реке, низко светило солнце, было очень бело и светло Все тело у него совсем одеревенело.

С громадным трудом справляясь со своими деревяшками, он согнул ногу, потом другую и поднялся на четвереньки. Все это время у него в ушах стоял какой-то нечленораздельный, прерывистый рев, постепенно прояснившийся сплошным потоком матерной ругани, сквозь которую он начал улавливать отдельные осмысленные слова: «Узнаешь, как машины самовольно красть!.. За это тебе, сволочуга, знаешь что будет!.. Нашел баловаться!.. Теперь погоди! Шасси чуть не поломал, твое счастье, сам бы убил тут на месте!»

Он медленно приходил в себя, видел лодку у берега, какого-то человека, кажется, механика, который заливал из канистры горючее, сообразил, что, значит, это уже завтрашнее утро, а орать больше некому, кроме как летчику. Хвазанову.

Наконец он поднялся на ноги, но не успел еще совсем разогнуться, как Хвазанов наткнулся на него глазами, подбежал и вдруг со всех сил с размаху трахнул кулаком его по скуле. Удар был неумелый, дурацкий, наотмашь, он ощутил только толчок.

Не чувствуя никакой обиды, он поморщился и проговорил тихо:

— Погоди ты... погоди... Дай я тебе все объясню. Погоди, браток, ты послушай...

Хвазанов сам слегка оторопел и притих после того, как ударил по лицу здорового мужика. Не получит ли тут же сдачи? Судя по комплекции, очень даже можно было получить, пожалуй, и вдвое, но стоило тому примирительно попросить погодить, послушать, Хвазанов мгновенно угадал, что ничего ему не будет, и, пьянея от уверенности в полной своей безнаказанности, дал себе полную волю, даже как-то утробно гикнул, стиснув зубы, и ударил снова, опять наотмашь, справа, рванул по тому же самому месту на скуле, где уже была содрана кожа.

— Ну, сучий сын!.. — чувствуя, как все тело у него пробуждается от бешенства, задыхаясь, тихо выговорил Тынов. — Ну, сучий сын! — шагнул к Хвазанову, но того уже не было.

Механик остервенело орал, лежа на земле около левого колеса.

— Долго там будешь дурака корчить, а я один тут буду с костылем возиться?.. Пускай его народный суд, а не кулаками..

Тынов сел на прежнее место около куртки и потянулся было к папиросной пачке, чтоб закурить. Но все папиросы и даже спичечный коробок были тщательно раздавлены, и на песке еще остались следы каблука, которым их давили.

— Ладно, — сказал он кому-то, — ладно, детки...

В голове все больше прояснялось, в общем беспорядке разом вспомнил колыбельную Ольги, ее ласковый, баюкающий голос и отвратительный момент, когда он водил стволом ружья, боясь коснуться кожи коровы, и тот удивительный момент, когда горячие ангелы на своих дымных крыльях вдруг подхватили и поддержали в воздухе самолет над горящим лесом.

— Иди сюда, сволота, давай тяни, из-за тебя мучаемся!

Он послушно пошел к машине и тянул, толкал и приподнимал, все по команде Хвазанова, который орал на него точно на своего работника. Тут получилось как-то так, что сам Хвазанов был для Тынова как бы отдельно, а самолет отдельно. И он все терпел и делал не потому, что это нужно было Хвазанову, а потому что это было нужно самолету.

— Тащи канистры, инструменты в лодку! — под конец приказал опять Хвазанов.

Тынов только тут заметил маленькую моторную лодку, уткнувшуюся носом в песок. За рулем сидел сгорбившись сухонький старичок в картузе.

Он отнес инструменты, сложил их на дно лодки и сказал старичку:

— А меня ты только на тот берег перевези.

— Ладно, залезай.

— Не смей его сажать! Еще чего! Катать его, гада!.. — заорал Хвазанов с такой злобой, что чуть не выскочил обратно из машины, куда уже успел забраться. — Пускай тут сидит. Никуда не уйдет, я милицию за ним пришлю! Я тебе еще выплыву на чистую воду!