«Да ладно тебе, кума, — отвечает волк с цинизмом, достойным эпохи суверенной демократии. — Козлят твоих уж не вернешь. Пойдем лучше в лес погуляем».

То есть волк, съев у козы детей, имеет наглость немедленно приглашать козу на свидание. И безутешная мать, немедленно утешившись, соглашается пойти с детоубийцей погулять в лес. И они славно проводят время. В лесу коза находит оставленное охотниками кострище, раздувает огонь и предлагает волку веселую игру, вид простонародного флирта — прыгать через костер. Коза через костер перепрыгивает, а волк падает в огонь. От нестерпимого жара брюхо у волка лопается, и, к вящей радости козы, из волчьего брюха живые и невредимые выскакивают все, как один, козлята.

Другой вариант этой сказки не менее распространен, но куда более мрачен. Ворвавшись в избушку, волк сжирает всех козлят, кроме одного. Этому малышу удается спрятаться в печку. Волк съедает козлят основательно, не оставляя им никакой надежды ниоткуда выскочить живыми и невредимыми. Он сжирает их, оставляя шкурки и косточки. Вернувшаяся домой коза видит на полу шкурки и косточки своих детей, а спасшийся в печке козленок рассказывает матери, что это именно волк убил и съел его братьев и сестер.

Что же делает коза? Она высушивает шкурки и косточки погибших козлят и перемалывает их в муку. Из муки, в которую превратились останки ее сыновей и дочерей, коза замешивает тесто и печет блины. На блины коза зовет волка. И волк приходит.

Я не понимаю до конца мрачного языческого смысла этой их вечеринки. Очевидно, коза приглашает волка именно на блины не просто так, а потому, что блины — традиционная еда для поминок. Очевидно, козе для чего-то нужно, чтобы волк доел ее козлят до конца, не оставив матери ничего — ни шкурок, ни косточек. Ей важно для чего-то, чтобы преступление волка стало совершенным, чтобы дети были съедены дотла и похоронены в волке по всем правилам.

И тогда сам волк станет прахом. Пока волк ест, коза потихоньку спускается в погреб и разводит там огонь. Потом коза подламывает доски, которыми выстлан пол, и предлагает волку танцевать. А волк ведь еще рассчитывает на близость. Но как на Чудском озере (тоже сказка) лед держал новгородских воинов, а под немецкими рыцарями проламывался, так и в нашей сказке: праведную козу подломанные доски выдерживают, а под тяжелым (от съеденных ли козлят, от грехов ли?) волком подламываются.

Волк проваливается в погреб, сгорает там в огне, а коза остается счастливо жить с единственным уцелевшим козленком.

И это универсальный способ извести злодея, которому не можешь противостоять силой. Русская сказка советует не просто подчиниться злодею, не просто демонстрировать ему благосклонность, не просто веселиться с ним, но и помочь ему довести преступление до совершенства.

Совершенное преступление — это и есть возмездие преступнику.

Общеизвестная сказка про Курочку Рябу, которая снесла не простое, а золотое яичко, имеет многочисленные варианты, одни из которых вспоминается мне всякий раз, когда хоть в общественной, хоть в деловой, хоть в политической жизни страны случается непредвиденное несчастье. Адаптированный вариант сказки, который знает наизусть любой ребенок, читавший с мамой книжки или смотревший мультики, всегда представлялся мне нарочито неполноценным. Ну, снесла курочка яичко. Ну, мышка бежала, хвостиком махнула. Ну, упало яичко и разбилось. Ну, даже, предположим, дед и баба плачут. Ну и что? Зачем было это рассказывать? (Хотя вопрос, разумеется, риторический, ибо многие сказки рассказывались, надо полагать, просто для того, чтобы занять ребенка какой угодно болтовней, пока не заснет.)

Зато тот вариант сказки, о котором пойдет речь ниже, завораживает меня, как завораживают шторма, извержения вулканов или торнадо всякого человека, имеющего возможность наблюдать их с безопасного расстояния. Итак, жили-были дед да баба, и внучка еще жила с ними в нашем варианте. У них была курочка-татарушка (вероятно, рябых кур называли татарками по сходству пестрых перьев с разноцветными платьями татарских женщин). Снесла курочка яичко, не простое, а костяное и расписное в нашем варианте. Бабка положила яичко на полку (пока еще ничто не предвещает беды). Мышка бежала, хвостиком махнула (досадная, конечно, халатность). Яичко упало и разбилось.

Не надо думать, что на этом сказка заканчивается. Ничуть не бывало. Увидев яичко разбитым, дед принялся плакать, хотя разумнее было бы сдержаться, ну подумаешь — яйцо. Увидев деда плачущим и узнав о трагической судьбе яйца, бабка принялась не просто плакать, но и метаться по дому. И можно предположить, что костяное и расписное яйцо было важным элементом продовольственной программы семьи, но бабка металась до тех пор, пока не сломала печку. Огонь же из сломанной печки вырвался, полыхнул и охватил стропила. Изба загорелась, и бабка погибла в огне. В свою очередь внучка, увидев деда плачущим, узнав, что трагически разбилось яйцо, став свидетельницей разрушения печки, пожара в доме и гибели бабки в огне, не придумала ничего лучшего, как только пойти в амбар и удавиться.

И думаете, тем беды кончились? Нет. Мимо горящего дома, мимо повесившейся внучки, обугленной бабки, рыдающего деда и разбитого яйца шла просвирня, женщина, выпекающая просвиры для церкви. Она имела неосторожность спросить у деда, что случилось, и так потрясена была его ответом, что от горя разбросала по земле и растоптала просвиры, которые несла в церковь.

А прямо следом за просвирней в церковь поспешал дьяк. Он увидел, что просвиры растоптаны внучка удавилась, бабка сгорела, дед рыдает, яичко разбилось, и перед лицом этакого несчастья посчитал своим долгом взобраться на церковную колокольню, сбросить оттуда вниз и разбить все колокола.