Примечательно также, что на вопрос «Скоро ли я умру?» старик отвечает царю: «Сегодня ночью». Полагаю, надо понимать это так, что царь рискует умереть, каждую ночь, если только не обратиться за помощью к тем, кого должен был бы преследовать.

Сказка «Заговоренный квасок» рассказывает про несчастную семью. Несчастье этой семьи проистекает, в сущности, из того, что муж — жестокий самодур, а жена — крикливая скандалистка. Их ежедневные конфликты каждый раз начинаются одинаково. Муж возвращается с работы и требует, чтобы жена немедленно подавала ему обедать. Как правило, к приходу мужа щи у жены оказываются еще недоваренными. Жена кричит, что не станет прямо сейчас подавать мужу обед. Муж кричит, что жена ленивая и нерасторопная дура. Жена кричит, что муж — враг рода человеческого. После этих слов муж бьет жену смертным боем. И так каждый день.

Муж и жена в этой сказке совершенно недоговороспособны. Они не могут спокойно обсудить, почему щи каждый день не доварены к приходу мужа. Они не могут найти выхода из конфликтной ситуации. Казалось бы, чего проще: либо жена должна чуть раньше ставить горшок со щами в печку, либо, если раннее приготовление щей почему-либо невозможно технологически, муж должен чуть позже приходить с работы. Но нет: язык служит этим людям не для того, чтобы договориться, а для того, чтобы раздуть крохотный бытовой конфликт до масштабов кровавой драки.

Жена при этом искренне верит, что никакого рационального выхода из сложившейся ситуации нет, а есть только волшебный выход. Консенсус кажется женщине колдовством и может быть достигнут, на ее взгляд, только магическими методами.

Однажды, пока муж в поле, к женщине заходит за милостыней странник, святой старец. Женщина жалуется старцу на жесткого мужа и просит его пошептать заклинания над водой или квасом, чтобы заговоренный квас волшебным образом прекратил конфликты в ее семье.

Мудрый старец нашептывает над квасной бадьей какую-то ерунду и велит женщине, когда муж возвращается с работы, набирать заговоренный квас в рот, не глотать его и не выплевывать все то время, пока муж дома.

Женщина так и делает. Муж возвращается с работы, требует немедленно щей, щи, разумеется, недоварены, но жена не может сказать об этом, потому что у нее во рту волшебный, заговоренный старцем квас.

Делать нечего. Жена без промедления подает мужу недоваренные щи, муж ест их, несмотря на то, что щи недоваренные, и на этом конфликт исчерпан.

В последующие дни муж пытается еще несколько раз спровоцировать бытовые ссоры. То он кричит жене, что корова не доена, то кричит, что изба не метена, но всякий раз у женщины во рту заговоренный квасок, и всякий раз она покорно безмолвствует в ответ на оскорбительные выкрики мужа. В конце концов, мужу приходит в голову мысль: «Чего это я все время кричу на такую милую, безответную и покорную женщину?» Муж прекращает кричать на жену, и в доме у них воцаряются покой и взаимопонимание.

Русская сказка, таким образом, предлагает универсальный способ разрешения конфликтов. В случае конфликта слабая сторона должна замолчать и смириться. Не надо указывать сильной стороне на то, что ее требования абсурдны. Не надо обращаться к третейским судьям. Надо просто молчать и молча принимать все требования сильной стороны, какими бы несправедливыми и невыполнимыми эти требования ни были. Рано или поздно сильная сторона конфликта должна, по логике русской сказки, умилиться покорности слабой стороны, пожалеть ее и перестать ее бить.

По логике русской сказки только таким образом между конфликтующими сторонами может быть установлен мир, покой, согласие, взаимопонимание и взаимоуважение. Тот факт, что при таком способе разрешения конфликтов щи оказываются недоваренными, корова недоеной и изба неметеной, никого в сказке «Заговоренный квасок» не волнует.

Коротенькая сказка «Скирлы, скирлы» замешена на настоящей, тотемической какой-то жути. Жили-были старик со старухой, и однажды старухе захотелось медвежатины. Казалось бы, ничего сказочного из этой ситуации не может произойти. Старик должен пойти в лес и, если он ловкий охотник, убить в лесу медведя, освежевать тушу, снять шкуру и предоставить старухе черное медвежье мясо для кулинарных целей.

Однако же нет, старик в сказке «Скирлы, скирлы» идет в лес не с ружьем и не с рогатиной, традиционным русским оружием для медвежьей охоты. Старик идет в лес с топором. Он находит в лесу под кустом спящего медведя, отрубает медведю (спящему!) лапу и уносит отрубленную медвежью лапу домой.

Дома старуха срезает с медвежьей лапы шерсть и мясо. Медвежье мясо старуха кладет вариться в котел, а с медвежьей шерстью садится к окошку прясть.

Тем временем в лесу, проснувшись, медведь обнаруживает, что у него нет лапы. Удивительная история: когда старик медведю лапу отрубал, тотемический наш зверь даже и не подумал проснуться, но вот проснулся же рано или поздно, обнаружил пропажу лапы и пришел в ярость.

Разгневанный медведь идет в деревню, ищет отрубившего лапу старика и что бы вы думали делает? — становится у окон его дома и поет. Фактически медведь идет к дому старика на митинг и ведет себя как толпа на митинге. Первые его слова так же бессмысленны и невнятны, как невнятно бывает на митингах выражение народного гнева. «Скирлы, скирлы, скирлы, — ноет медведь. — Скирлы, скирлы, скирлы». Я даже затрудняюсь сказать, какой частью речи является слово «скирлы». Что это, междометие? И если это звукоподражательное междометие вроде «гав», «мяу» или «кар», то почему междометие не вынесено в заглавие сказки? Можно ли представить себе сказку про кота, называющуюся «Мяу, мяу»? Нет, мне кажется, в этом «скирлы, скирлы» концентрируется какая-то глубокая, земляная, тотемическая медвежья мысль о попранной справедливости.