Так думал Рахимджанов, все же ие забывая улыбаться.

Муминов видел его насквозь — и жалел, несмотря ни на что. А вот Джамалова он не жалел. Но чувствовал: на сей раз осторожный прокурор выйдет сухим из воды. И все-таки в дальнейшем конфликта не миновать!

Джамалов сидел на другом конце стола, изредка поглаживая свои пепельные, бобриком отросшие волосы. Рядом расположился Палван. Этот, напротив, не пошевельнулся ни разу. Тюбетейка лежала у него на коленях, и массивная бритая голова с крутым лбом и глубоко спрятанными глазами казалась отлитой из чугуна.

Сейчас Палван думал все об одном: чего-то он не угадал, что-то недопонял, несмотря на свой богатый опыт! Кажется, бита его карта… Тут опять, едва в зале затихло после упоминания о Тильхате, вскочила Апа, крикнула:

— Если нужны свидетели, выслушайте меня! Я свидетель!

Равшан скрипнул зубами. «Пустоголовая баба! Зачем только я связался с тобой и со всей этой мразью?!.»

Словно угадав его мысли, поднялся Латиф, тоже что-то начал доказывать. Но его заглушил голос из глубины зала:

— Дайте мне сказать!

Голос дрожал от напряжения, и все смолкли.

А вдоль прохода пробирался к сцене Валиджан.

— Дайте ему слово! — послышалось со всех сторон. — Говори, Валиджан! Смелее!

— Мне трудно говорить, вы понимаете, — начал он, хмуря густые брови. — Стыдно мне сейчас… Можете обвинять, как хотите… Но я должен сказать правду: Латиф-чапани уговорил меня, и я поддался. На председателя наклеветал. Но молчать больше не могу!.. Вот, об этом и Шарофат написала вам. — И он вытащил из кармана сложенный листок.

Это было обращение Шарофат к общему собранию колхозников.

Валиджан стал читать, но тут в глубине зала вдруг поднялась какая-то суматоха. Затем раздался резкий и высокий голос женщины:

— Отпусти сейчас же! Как ты смеешь? Отпусти, говорю тебе!..

— Что там такое?! — почти в один голос крикнули Муминов и Муборак, вскочив со своих мест.

Тотчас среди общего шума раздался другой женский голос, спокойный и властный:

— Сейчас же отпусти ее, сынок! Кому говорю? Как не совестно!..

В проходе расступились, и к сцене, поправляя платье и платок на голове, торопливо прошла Нурхон, жена Султана; за ней Огулай. Обе они остановились перед сценой. Огулай взглянула на Мутала.

— Я слышала твои слова, сын мой. Спасибо тебе за правду! — Потом она обернулась к Нурхон: — Теперь ты говори, невестушка. Все расскажи! Как мужа твоего, моего сына, сбили с пути и запутали. А уж я… не умею…

После этого Мутал как-то вдруг перестал слышать и понимать, что происходило вокруг. Все смешалось в голове. Лишь отдельные фразы доходили до сознания.

— От народа несправедливость не скроешь! — Кажется, — это Усто говорил. — И он ее не потерпит! Народ никому не желает зла понапрасну. А что мы должны сказать о людях, которые даже чужое несчастье готовы использовать для своих грязных целей?!

— Братья, всю жизнь я был мирабом и знаю цену воде. Может, раис и не по закону достал эти трубы. Но воду, которую он дал людям, не оценить даже в золоте!

Это сказал старик Абдурахман, отец Шарофат.

Запомнились еще слова Муминова:

— Конечно, проступки Мутала Каримова серьезны. Решением бюро райкома ему Объявлен строгий выговор с предупреждением. Что же касается его дальнейшей работы, то ваше слово, товарищи…

Вот после этого Мутал поднялся с места и вышел через заднюю дверь. А теперь, на рассвете, сидел здесь, у остывшего за ночь камня. И не мог вспомнить, как пришел сюда.

И странное дело: ему сейчас вспоминалось только хорошее, волнующее. А все, что говорили Джамалов, Апа, Латиф на протяжении всех этих тревожных дней и только что, на собрании, уже забылось, не оставив и следа в сердце.

«За что же люди так благодарны мне? За то, Что я пытался облегчить труд женщин? Воду провел, кое-что построил? Старался говорить со всеми просто, по-человечески? Так ведь иначе и быть не должно!»

«Много ли я успел сделать? — спрашивал он себя минутой позже. — Начато немало, а вот до конца довести…»

И он чувствовал, как откуда-то из глубины души поднимается горячее, сильное желание: работать и работать для людей, строить новое, крушить и сметать с дороги старье! Такое создать на земле, чтобы осталось будущим поколениям, для их счастья!