— И я пойду с тобой. У них сегодня — день памяти дяди. А у бабушки я долго не задержусь. Потом вместе пойдем к тете Чжан. Цинь уже выздоровела, можем пригласить ее на днях к нам.

Волей-неволей Цзюе-миню пришлось согласиться. Цуй-хуань, не ожидая распоряжений Цзюе-синя, предложила:

— Я пойду скажу, чтобы младшему барину тоже подавали паланкин, — и вышла.

Когда носилки братьев остановились у главной гостиной особняка Чжоу, Чжоу-гуй проводил их внутрь.

В это время из своей комнаты вышел, опустив голову, Мэй; при виде братьев на его бледном лице появилось выражение радости, и он быстро пошел к ним навстречу.

— Как ты кстати, Цзюе-синь, — умоляюще зашептал он, подойдя к брату и хватая его за руку. — Помоги мне! — Вид у него был плохой; ввалившиеся щеки, темные круги под глазами, морщины на лбу, сошедшиеся у переносицы брови, тупой взгляд, дрожащий голос.

— Ты хоть скажи, в чем дело? — растерянно произнес Цзюе-синь, напуганный жалким видом Мэя.

— Ну скажи, что мне делать? Жена поссорилась с бабушкой. Ввязался отец и оскорбил бабушку. Она сегодня ничего не ест, говорит — уйдет в монастырь. Бабушка вместе с мамой накинулись на меня: говорят, что я жену защищаю. А жена тоже обвиняет меня, что я бабушку поддерживаю. Сейчас плачет в комнате, кричит, что к своему отцу вернется. Ну, скажи, Цзюе-синь, что мне делать? Уговариваешь ее — плохо, не уговариваешь — опять плохо! Всегда я оказываюсь виноватым, — тихим голосом жаловался Мэй, в отчаянии сложив руки на груди. В глазах его были и боль, и усталость, и ужас.

Цзюе-минь взглянул на брата. «Ну-ка, на что ты решишься?» — думал он. Цзюе-синь с жалостью глядел на Мэя. «Уж тебе-то надо было бы быть решительнее, — думал он, — и не брать пример с меня. А ты даже слабее меня!» И мягко, но с ноткой укоризны обратился к нему:

— Честно говоря, Мэй, у твоей жены характер тоже не из легких. Бабушка с ней ладить не может. Ведь бабушка старше ее — ей уступить нужно. Зачем сердить старого человека?

— Ты не знаешь, Цзюе-синь. Я ведь и сам так думаю. Жена, в общем-то, ничего. Вот только если вспылит — тогда ей все нипочем. А я между двух огней, — поспешил оправдать жену Мэй, как если бы его самого несправедливо обидели. Видя, что братья молчат, он продолжал: — Жена все больше расходится, а отец на ее стороне. Разве я могу перечить отцу? Приходится слушаться жену. А ведь, говоря по справедливости, она обычно хорошо ко мне относится.

Цзюе-минь не выдержал.

— А ты бы лучше разобрался: кто прав, кто виноват, чем слушать что попало, — холодно бросил он.

— Я просто не знаю, — попробовал отговориться Мэй, но понял, что братья не верят ему. Под прямым взглядом двух пар глаз он был вынужден признаться: — Я действительно боюсь их, всех боюсь. — Взглядом, полным безнадежности, он уставился в небо, и его лицо, освещенное солнцем, своей смертельной бледностью напоминало лицо мертвеца.

Презрительный взгляд Цзюе-миня случайно упал на это жалкое лицо. Чувства его вдруг переменились: он вздохнул и закусил губу. Он почувствовал, как в нем растет жажда мщения, требовавшая удовлетворения; ему хотелось бросить несколько язвительных слов в лицо тем людям, которые, по его мнению, этого заслуживали.

А Цзюе-синь в смятении смотрел на Мэя, не понимая, как такой молодой человек мог стать таким жалким, безвольным, бессловесным существом. Ему казалось, что его самого вынуждала к этому окружающая обстановка и давление старого мира. А ведь Мэй сам отказался от всего, ползал в ногах у тех, которые безжалостно топтали его, принося в жертву своим интересам. Мэй даже не понимал, что он делает, по какому гибельному пути идет. Невероятно! Цзюе-синь хотел увидеть на лице Мэя хоть проблеск протеста, стойкости и решительности, или в крайнем случае молодого задора! Увы. Это ужасающе бледное, истощенное лицо все так же неподвижно стояло у него перед глазами, не вызывая ни тени надежды. Даже Цзюе-синь считал, что этот юноша бессмысленно погубил свое будущее. Скептицизм Цзюе-синя перешел в жалость. Однако он не удержался от укора:

— Нельзя быть таким. Ведь в вашей семье на тебя — все надежды.

Цзюе-минь кисло усмехнулся, и Цзюе-синю показалось, что его огрели кнутом, — он понял, какую глупость он сказал. Не над собой ли он посмеялся?

— А что я могу поделать? Я привык во всем слушаться отца, — робко, как будто оправдываясь, произнес Мэй.

— Таких отцов я еще не видал, — бесцеремонно бросил Цзюе-минь и резко повернулся, собираясь направиться в зал, но на ступеньках, ведущих к дверям зала, увидел Юнь.

— Цзюе-синь! Цзюе-минь! — радостно позвала она.

Цзюе-минь поднялся к ней. Видя улыбку на ее лице, он тихо спросил:

— Как бабушка?

— Сейчас, пожалуй, немного успокоилась. Мама и тетя все еще успокаивают ее, — понизив голос, осторожно ответила Юнь. Затем с благодарностью взглянула на Цзюе-миня. — Это все ты уладил дело с сестрой, Цзюе-минь. Теперь мы спокойны. — Только теперь улыбка разогнала последние остатки грусти, прятавшейся до сих пор в самых уголках ее глаз. Завидев приближающихся Цзюе-синя и Мэя, она извиняющимся тоном обратилась к Цзюе-синю: — Прости, пожалуйста, Цзюе-синь, что заставила тебя прийти. — Тот вежливо ответил. Она продолжала: — Бабушке лучше. Мама и тетя у нее в комнате. Пойдете туда?

Цзюе-синь и Цзюе-минь в сопровождении Юнь направились к старой госпоже Чжоу, но заметили, что Мэй остался.

— Идите без меня, — отказался он; он собирался вернуться к жене.

— Пойдем, пойдем. Посидишь с нами, — остановил его Цзюе-минь, разгадавший намерения Мэя.

— Пойдем, Мэй. Тебе не помешает, если ты посидишь немного с нами, — подхватила Юнь.

Мэй бросил на них испуганный взгляд:

— А если бабушка и мама опять рассердятся? — чуть слышно проговорил он, однако последовал за ними.