— Уйдем отсюда.

Шу-хуа, поняв ее чувства, молча последовала за ней.

Цзюе-ин, заметив, что они вышли, удовлетворенно спросил:

— Ну, что, обманул я? — и рассмеялся.

Шу-хуа побледнела от гнева, а Шу-чжэнь чуть не разрыдалась. Не обращая внимания на него, они направились к лужайке.

Разговор в павильоне продолжался.

— Кэ-мин, можешь не сомневаться, это Кэ-дин продал вещь. Гао-чжуна нужно отправить в полицию, — предложил Кэ-ань.

Не успел Кэ-мин ответить, как Цзюе-синь, почувствовав, что Гао-чжуна незаслужено обижают, вмешался в разговор:

— По-моему, уволить его — и дело с концом. Поскольку вещь взял не он, не стоит отправлять его в полицию.

Кэ-ань угрюмо взглянул на Цзюе-синя и ничего не сказал, Кэ-мин, помедлив, согласился:

— Правильно. Ведь ему ничего не перепало. Кэ-дин пошел по скользкой дорожке. Вещь всего юаней тридцать стоит и то хотел тайком продать. — Он помолчал и затем раздраженно сказал, ни к кому не обращаясь:

— Что это Юань-чэн не возвращается?

— Возможно, он не нашел Кэ-дина, — пояснил Кэ-ань.

— Он, наверное, спрятался. Разве можно ему после этого смотреть людям в глаза? Каков негодяй! — зло выругался Кэ-мин.

Как раз в этот момент вразвалку, с беззаботным видом вошел Кэ-дин, а следом за ним Юань-чэн.

— В чем дело? — спокойно спросил Кэ-дин.

Кэ-мин, сохраняя каменное выражение лица, не удостоил брата даже взглядом. Но тот как ни в чем не бывало опустился на стул рядом с Кэ-анем.

— Кэ-дин, куда девался свиток лишу [1] написанный Цзинь Дун-синем? — сурово спросил Кэ-ань.

— А, вас интересует рукопись Цзинь Дун-синя? Я ее продал. Она понравилась одному приятелю, и он купил ее у меня, — спокойно отвечал Кэ-дин.

— Продал? А кто тебе разрешил? — с трудом сдерживая гнев, резко спросил Кэ-мин.

— Я сам, — легкомысленно ответил Кэ-дин, между тем как его бегающие глазки рыскали по сторонам.

— У нас, в семье Гао, нет таких порядков! Образцы каллиграфии, с таким трудом собранные отцом, уже были разделены между нами. Они не твои. Ты не имел права самовольно продавать их, — бушевал Кэ-мин, стуча кулаком по столу.

— Вещь продана, ничего не поделаешь, — сказал Кэ-дин, всеми силами стараясь скрыть страх и напуская на себя беззаботный вид.

— Рукопись Цзинь Дун-синя принадлежит нам всем. Ты не имел права продавать ее. Ты должен выкупить ее, — проговорил Кэ-ань.

— Поскольку свиток принадлежал нам всем, то там была и моя часть, — беззастенчиво оправдывался Кэ-дин.

— Тебе принадлежит только одна часть, а нам с Цзюе-синем — четыре! Ты должен выкупить эту вещь, — резко оборвал его Кэ-ань, и лицо его потемнело.

С деланно сердитым видом Кэ-дин встал, собираясь уйти.

— Выкупишь или нет? — вскочил Кэ-ань, стукнув кулаком по столу.

Кэ-дин струсил, но изо всех сил стараясь скрыть это, спокойно ответил:

— Я внесу двадцать юаней и дело с концом. Каждый получит по пять юаней, и никто не будет в обиде.

Кэ-ань удовлетворенно кивнул головой, улыбнулся и сел.

— Значит, все в порядке, я ухожу, — с облегчением промолвил Кэ-дин, обращаясь к Кэ-аню и искоса поглядывая на Кэ-мина.

— Стой! — неожиданно закричал Кэ-мин. Кэ-дин остановился, с испугом уставившись на него.

— На что мне твои деньги! Ты верни мне вещь, — потребовал Кэ-мин.

Кэ-дин был так ошарашен неожиданным вмешательством Кэ-мина, что не проронил ни звука.

— Я слишком часто смотрел на все твои выходки сквозь пальцы, и ты окончательно распустился! — гремел Кэ-мин. — Не воображай, что я тебя боюсь. Если только ты не вернешь свитка, клянусь — я проучу тебя как следует перед поминальной таблицей отца. На этот раз я тебе не дам спуску!

Кэ-дин по-прежнему молчал. Лицо его постепенно менялось, принимая растерянное и жалкое выражение.

— Слышишь, Кэ-дин? Собираешься ты вернуть свиток или нет?… У меня терпения не хватает разговаривать с тобой. Идем в зал! — Кэ-мин решительно поднялся с кана и с суровым видом направился к Кэ-дину.

— Принесу. Сейчас же принесу, — залебезил перепуганный Кэ-дин.

— Даю тебе срок до вечера. Слышишь? — не меняя выражения лица, приказал Кэ-мин.

— Хорошо. Я принесу, — с притворным раскаянием отвечал Кэ-дин. Он видел, что на лицах Кэ-мина и Кэ-аня нет и тени улыбки, а во многих взглядах, обращенных на него, сквозит презрение.