— Защита не признает за прокуратурой права на это замечание, которое не основано ни на каких точных фактах! — воскликнул Виктор Дельо. — Пока не будет доказано обратное, мы утверждаем, что чета Вотье продолжает жить в добром согласии.

— Тогда каким образом защита может объяснить тот факт, — язвительно спросил генеральный адвокат Бертье, — что обвиняемый с момента заключения упорно отказывался встретиться с женой?

— Обвиняемый не хотел встречаться ни с кем — ни с женой, ни с матерью. Это скорее доказательство мужественного достоинства, — ответил Виктор Дельо.

— Боюсь, господа, мы отклонились, — заметил председатель. — Можете нам сказать, господин Роделек, когда и при каких обстоятельствах решился вопрос о браке?

— Когда моему ученику исполнилось двадцать два года, а Соланж — двадцать пять, Жак уже не мог обойтись без Соланж, которая помогла ему закончить образование и собрала материалы для будущего романа «Одинокий». На другой день после выхода этой книги Жак стал известен, пресса заинтересовалась им, а одновременно и нашим институтом. Сама Америка с ее обычным великодушием захотела познакомиться со странным автором этой книги. Но я не мог сопровождать своего ученика в турне по Соединенным Штатам. Более важные дела удерживали меня в Санаке. Хотя я и знал, что это турне с лекциями сделает результаты нашего труда достоянием широкой публики, возможно, обеспечит необходимые нам субсидии и будет способствовать распространению малоизвестного французского метода воспитания слепоглухонемых от рождения. Должен сказать, что представитель Министерства национального образования специально прибыл из Парижа в Санак, чтобы сообщить о благоприятном отношении правительства к этой поездке и о его готовности помочь в ее организации. Имел ли я право отказываться? Наконец, и сам Жак хотел ехать. Одно только его угнетало — разлука с Соланж. Разве что… Он сам сказал мне о своем горячем желании жениться на ней. Я посоветовал ему хорошенько подумать. Он ответил, что у него для этого было достаточно времени в течение пяти лет, которые он провел рядом с Соланж. Мне оставалось только склониться перед его желанием и согласиться, по его настоятельной просьбе, поговорить с той, кого он хотел сделать своей супругой.

— Какова была первая реакция Соланж Дюваль? — спросил председатель.

— Я почувствовал, что она радостно взволнована, но немного и обеспокоена. Я успокоил ее, напомнил, что они полюбили друг друга с самого детства. Спустя три месяца впервые в нашей часовне произошло бракосочетание слепоглухонемого от рождения — для нашего братства это была прекраснейшая из всех церемоний. Мы видели, как наш Жак, наш маленький Жак, прибывший двенадцать лет назад почти в животном состоянии, сияющий, улыбающийся, выходил под руку из часовни с той, которая будет ему опорой в жизни, с ее зоркими глазами, тонким слухом, благозвучным голосом, а также — почему не сказать об этом? — с ее женскими руками, которые защитят его в жизни и приласкают, дадут ему то, чего он был всегда лишен.

— Молодая чета сразу же оставила институт? — спросил председатель.

— В тот же вечер они отправились в свадебное путешествие в Лурд. Жак дал обет поклониться чудотворной Богоматери Лурдской, если Соланж согласится стать его женой. Разве это не было похоже на чудо?

— Сколько раз вы видели Жака Вотье с женой после свадьбы?

— Один раз, после их возвращения из свадебного путешествия. Отправляясь на теплоход в Гавр, они проезжали через Санак.

— Они казались вам счастливыми?

Ивон Роделек, прежде чем ответить, слегка заколебался. Это не осталось незамеченным Виктором Дельо.

— Да… Правда, молодая женщина поделилась со мной некоторыми затруднениями интимного порядка, которые надо было преодолеть. Я посоветовал ей запастись терпением, сказал, что прочный союз требует долгого времени. Через месяц я с удовлетворением прочел большое письмо из Нью-Йорка, в котором Соланж писала, что я был прав и что она счастлива.

— У свидетеля сохранилось это письмо? — спросил генеральный адвокат Бертье.

— Да, оно у меня в Санаке, — ответил Ивон Роделек.

— Таким образом, — спросил председатель, — за истекшие пять лет вы видите своего бывшего ученика впервые?

— Да, господин председатель.

— Не могли бы вы теперь повернуться к нему и внимательно на него посмотреть? — продолжал председатель. — Изменился ли он с тех пор, как вы видели его в последний раз?

— Действительно, он сильно изменился.

Ответ вызвал некоторое замешательство.

— Что вы имеете в виду?

Ивон Роделек ответил не сразу. Он подошел к скамье для защиты, где стоял переводчик. Кисти рук обвиняемого по-прежнему лежали на барьере, и переводчик, прикасаясь к фалангам, переводил все произнесенные в зале слова. Остановившись перед Жаком, его воспитатель обернулся к председателю:

— Суд разрешит мне прямо задать бывшему моему ученику один вопрос?

— Суд разрешит вам это, мсье Роделек, при условии, что вы сформулируете его сначала устно, до того как обратитесь к подсудимому с помощью дактилологического алфавита.

— Вот мой вопрос: «Жак, дитя мое, скажите, почему вы не хотите защищаться?»

— Можете задать этот вопрос, — разрешил председатель.

Пальцы старика забегали по фалангам несчастного, который при этом прикосновении вздрогнул.

— Он отвечает? — спросил председатель.

— Нет, он плачет, — ответил Ивон Роделек, возвращаясь к барьеру.

Впервые судьи увидели, как слезы текут по лицу Вотье, непроницаемая бесстрастность которого сменилась выражением мучительного страдания.