— Существует, к нашему сожалению, уж поверьте мне! Мистики из Аненербе долго и с интересом расспрашивали меня о природе этого объекта. В присутствии самого рейхсфюрера! Слышал от них предположение, что Нечто может принимать разные материальные формы, хоть Змей Ермунгард, хоть чего-то похожего на субмарину. И теоретически, пока оно сковано в материальном воплощении, его можно уничтожить — вот только способ пока неизвестен.

— Если, как вы говорите, его призвали русские… то какое же воздействие он оказывает на них? На их адмиралов и генералов?

— Вы видите, что происходит на Восточном фронте… Но об этом лучше не говорить вслух, если не горите желанием снова пообщаться с гестапо. Одна лишь надежда, опять же по мнению умников из Аненербе, что влияние этой силы также ограничено географически — иначе, если русские умеют призывать такое, отчего же они еще раньше не захватили весь мир? Если же это не так, то — Боже, спаси Германию! Так что лучше не думать об этом, герр Кранке, а бить англо-еврейских недочеловеков — думаю, это не повредит при любом исходе. И поверьте, лучший способ избавиться от собственного страха — это заставить других еще больше бояться тебя самого.

Так точно, сэр, мы обнаружили их в 7:05. Два четких пика на радаре, затем еще один. Шли с юго-востока, потому была вероятность, что это наши или янки от Португалии. Мы сразу пытались радировать на «Ринаун», но в эфире появились помехи, разобрать ответ можно было с трудом. Адмирал приказал нам разобраться, и мы рванули навстречу, как положено «легкой кавалерии». Знали бы мы, что кончится так же…

Сблизились очень быстро, мы шли самым полным, они тоже. Опознать удалось с двенадцати миль, всё же видимость была не очень — джерри, «Ришелье» и «Шарнхорст», шли на нас в лоб, строем пеленга. И мы сразу радировали, но адмирал едва сумел нас расслышать — всё те же помехи. Это немцы ставили, я убежден! И он приказал нам задержать врагов настолько, насколько сможем.

Один легкий крейсер против двух линкоров? Но ведь это были всего лишь джерри, а мы — Королевский флот! И я до сих пор считаю, что шанс у нас был сыграть в осу и двух медведей, ведь наши шестидюймовки били даже чуть дальше, чем пятнадцатидюймовки «Ринауна», двенадцать миль против одиннадцати с половиной. И у нас скорострельность вдвое — втрое больше, мы засыпали бы немцев градом снарядов — пусть не сумели бы пробить броню, но вполне могли сбить антенны, повредить оптику, да просто вызвать пожар в надстройках! С открытием огня свернуть вправо, приводя противника в сектор обстрела всем бортом, и начать ставить дымовую завесу — да, выходит почти что «кроссинг Т» — ну, а когда немецкие снаряды станут падать слишком близко, сделать полуциркуляцию вправо, кормой к джерри, с выходом на контркурс, и укрыться в дыму, а затем выскочить с другой стороны завесы и повторить то же самое.

Таков был план коммандера Джоунса, сэр! Он не уходил в рубку, а стоял на открытом мостике, наблюдая за врагом. Сказал, что для их калибра та броня что жестянка, а отсюда видно лучше. Наверное, он был прав, сэр, маневр сейчас был нашей лучшей защитой! А наш командир Льюис Тобиас Джоунс управлял крейсером просто виртуозно, как всадник великолепно обученной лошадью! Он «охотился за залпами», направляя корабль прямо к точке, где только что упал немецкий залп — и следующие снаряды немцев, с внесенными поправками, летели мимо. И первое попадание было наше — я ясно слышал доклад с дальномера — попадание в «Ришелье»! Нам везло, сэр, нам всем на мостике «Ливерпуля» казалось, что первый раунд мы выиграем, еще пару залпов — и нырнем в дым, стелющийся над морем у нас за кормой.

До того, как началось, Джоунс обратился ко всем на мостике, сказав, что мы должны сделать это. Как на войне — надо уметь выжить, когда следует жить, и умереть, когда надлежит умирать. Потому что мы солдаты, принявшие присягу, и если мы подведем свою Империю, вместо нас умрут другие. Только что мы должны были лишь следить за джерри, до времени не вступая в бой — ведь на помощь нам идут и наша сильная эскадра, и еще янки. Но ситуация изменилась — и теперь «Ринаун» должен успеть стреножить немцев, нанести им повреждения, не позволить уйти от погони, ну а мы — дать ему время, разобраться с проклятой «акулой» Тиле один на один. Да, сэр, мы верили, что этот чертов пират и убийца там, в рубке «Гнейзенау», и теперь ему придет расплата за всё — если бы мы позволили ему уйти, это было бы неправильно, не по справедливости. И даже если мы погибнем, это хорошо, что джерри целых четверо — когда возмездие их настигнет, будет неплохо разменять старый «Ринаун» и легкий крейсер на три линкора и авианосец. Да, мы верили, мы ждали, что помощь придет вот-вот, еще минута, и над нами появятся самолеты, и подойдет флот, и наши, и янки, ведь по обе стороны океана все страстно желали рассчитаться с палачом Тиле, скормить его акулам или вздернуть на рею, как подобает поступать с пиратами, не признающими законов войны!

«Ринаун»? Мы слышали канонаду к норд-весту, она началась еще до того, как мы открыли огонь. Но никаких радиодепеш больше не приходило, и я не знаю, как там обстояло дело, нам вполне хватало того, что здесь, перед нами. «Ришелье» стрелял по нам полными залпами, а Джоунс лишь ухмылялся: «Плохо стреляют французики, а вот как бы „Шарнхорст“ в нас не попал…» Я так и запомнил его на всю жизнь — на мостике, с сигарой в зубах, с презрением смотрит на море, где встают всплески от вражеских снарядов — истинный британский офицер!

И тут нас накрыло. Пятнадцатидюймовый снаряд упал у самого левого борта, разорвало обшивку, стала поступать вода, и наш ход сразу уменьшился. Нет, у нас не было страха, и даже желания прекращать бой. Кто же знал, что эти джерри так хорошо стреляют, они всё же не должны были так быстро в нас попасть? Джоунс скомандовал к повороту, и тут нас поразило сразу два снаряда, опять с «Ришелье», с очень малым интервалом — нет, это всё же был не один залп, выходит, джерри пристрелялись. Это было страшно, удары были такие, словно крейсер подорвался на минах, нас просто встряхивало, все одиннадцать тысяч тонн, Одно было в левый борт чуть позади второй башни, прямо под мостик — мы все попадали, как кегли. Второй снаряд попал в корпус у задней трубы, кормовое котельное отделение было полностью разрушено и затоплено, вода стала заливать отсеки — однако странно, я отчетливо помню, дифферент был на нос. А самое страшное, у нас резко упал ход, и корабль гораздо хуже стал слушаться руля, мы не могли спрятаться в дыму, а немцы пристрелялись, и теперь каждый залп их давал накрытия с попаданиями! Нас будто исколачивали кувалдой, прикованных к стенке, помню доклады: «Пожар на корме», «Пожар в первой башне», «Третья башня повреждена, не может стрелять»… Сколько всего снарядов в нас попало? Не помню, то ли шесть, то ли восемь. Меня сбросило с мостика — помню, как я пытаюсь подняться. Очень больно, всё в крови, я не знаю, кто надел на меня спасательный жилет, благодаря которому я и остался жив. Затем палуба вдруг резко накренилась, и я оказался в воде, мне просто повезло, что не накрыло бортом, когда корабль перевернулся, какое-то время я видел его днище в волнах совсем рядом, как спину кита. И еще кто-то плавал в воде, шлюпок не было ни одной, плотиков лишь два или три.