У меня болят щеки, а Юшкова намеревается провести со мной воспитательную работу. Я не буду реагировать. Пусть обращается к столбу. Что она и делает:

— Как ты могла так о Марке, обо мне?

— Да, — говорю я.

— Что «да»? Он же мой муж. Как повернулся твой грязный язык? Ты никогда не была такой жестокой, — заявляет она.

Жаль, что Настя не умеет читать. Ее словарный запас обогатился за счет мексиканских сериалов. Только возвышенные речи плохо звучат на вонючих огородах. Интересно, Игорь приглашал ее в «Савой»?

— Катя, Катюша, ну, пожалуйста, объясни мне, что ты имела в виду? Неужели это правда?.. Ну, ответь.

Вот, мы уже плачем. Воспитание стойких оловянных солдатиков в условиях счастливого детства — неграмотный и ложный эксперимент. Над Настей его не проводили. Мне ее жалко. Она…

— Настя, у меня месячные пошли во время Олимпиады в Лос-Анджелесе. А у тебя?

Я сбила ее с толку. Она судорожно вздыхает и подергивает головой. Хороший запах дорогих духов лезет мне в нос. Остановись, мгновенье, ты прекрасно, а я напилась. Я хочу просить прощения. Я даже чуть позже сделаю это.

— У меня начались на Московской, — смеется она.

Мне тоже смешно. Я хватаю ее за плечи и прижимаю к себе. Мы хохочем как сумасшедшие и скатываемся с елизаветинского кресла. Мы проелозили ее «Версаче» и моими пятидолларовиками по траве. Мы объединились и поцеловались. У Юшковой губы были мягкие, а у меня укушенные.

— Прости меня, я пьяная, — сказала я, отстранившись.

— Да, — ответила она и со значением посмотрела на меня.

— Ну, соврала я, Настя. Не хочу об этом говорить.

— А под какой вид спорта у тебя это… Ну…

— Под горные лыжи. — Мне снова стало смешно.

— Врушка ты. Бесстыжая к тому же.

Мы лежали с ней на траве и обменивались вялыми вздохами. Над головой было, естественно, небо. Там жили люди, которые ушли. Если поставить на звезду зеркало, а на землю телескоп, то, глядя в него, можно увидеть, что было на земле давным-давно. А если поставить зеркало на луну, то можно увидеть себя шесть минут назад. Ушедшие живут между луной и той звездой. Где-то совсем недалеко. Их, наверное, можно даже сфотографировать. Я редко бываю хорошей и умной. Чаще пьяной. Но Юшкову мне жалко всегда.

Все снова сели за стол. Игорь Львович разошелся не на шутку. Вот что значит вовремя сделать непристойное предложение. Старые мужики, как женщины, любят ушами. Или больше нечем, или, наконец, научились…

Като — блестящая баба. Я не хочу ее слушать. Мне ее не жалко. Но я все-все за ней признаю. А она за мной? Когда она увидела меня в первый раз, то сказала:

— Привет, я — Като, а ты — как хочешь. Это — первое. А второе — я — запретная тема. Мы все равно помиримся, а ты будешь виновата.

Для моего ума это была слишком длинная фраза. Я не поняла. Просто выучила наизусть.

Като кувыркалась в тостах об имениннике. Сейчас раскручивалась тема о великом уме. Ей точно нужны были деньги. Только Юшкова сказала, что он легализовался. Деньги в Штатах. Родственники там же. Живет и крутится на проценты. Устал.

— Я вижу дом, где Гоша рос, и тот похвальный лист, что из гимназии принес наш Львович гимназист, — заливается смехом Като.

— Эй, не позорься… — Марк хлопает ее по попе. Она его. Он снова ее. В шутку. Еще пару раз. Игра затянулась. Пятиклассник Марик и девочка Катя. У Юшковой — повылазило. Андрей в нервах. Драка перешла в глубь сада и теперь перемежается короткими гортанными смешками. Еще пять минут, и кто хочет услышать, тот услышит шорох одежды.

— Андрюша, береги нервы, — нежно говорю я, нарушая заповеди Като.

Игорь Львович властно кричит:

— Марк!

Марк тоже живет на проценты? Или ему кинули пару мотков нерушимых, омытых кровью связей в преступном мире и органах безопасности?

— Марк! — Юшкова бежит в кусты, расплескивая гордость. Чмок-чмок-чмок и хохот победительницы святой Анастасии. Като-то, оказывается, прошла в дом, в туалет просто. Молодец. Никто не спорит.

— Счастье мое… — хорошим чистым голосом запевает Катоин муж.

— Хорошо в этом мире с тобой, — подхватывает Игорь.

Игра в третьего лишнего продолжается. Это, интересно, как же: по статистике из трех женщин двух любят, а одну нет? Хотя меня тоже любит Гена. Барабанщик парада уродов. И мог бы любить меня охранник с дубинкой. Надо пойти его спросить об этом. Только мне-то что? В неизбывной борьбе за Като лично я болею за своего мужа. Пусть она достанется ему. А я буду тихо радоваться. И кто скажет, что я не способна к самопожертвованию?

Ночь давно обозначилась. Но только сейчас она далась мне в ощущении. Вино подпирает подбородок. Кто-то громко и мелодично трещит в кустах и под крыльцом. Почему-то молчат соловьи. Кафе «Ветерок», кажется, закончило свою работу. Игорь Львович смотрит на меня с интересом. Мне самой интересно, приду ли я к нему ночью. Юшкова сладко прижимается к Марку. Андрей медитирует. Като засыпает на плече у мужа. И только мы с Игорем Львовичем ведем незримый бой, как назначено на то для нас судьбой. Спасти, что ли, Юшкову от инцеста? Не знаю, не знаю. Боюсь, что вся свежевыстеленная ночь уйдет на борьбу с унитазом. Может, даже придется стоять в очереди. Или их тут два?