Исмаил-хан вскинулся и заорал, что он не виноват, если Муса-паша Кундухов, этот осетинский выкидыш, пишет ему. Потом сразу осекся и, взяв прапорщика за горло, начал слегка придушивать его жилистыми пальцами.

– Ты что знаешь? – спросил он его.

– Только то, что вы накормили недавно десять нищих с майдана… Вспомните!

Исмаил-хан отпустил Клюгенау и вспомнил: девяносто первый стих пятой главы Корана очищал человека от предательства, если он накормит десять нищих, выкупит из тюрьмы невольника или будет поститься три дня подряд.

– А ты умный, – с почтением заметил хан, – у тебя даже волос на башке не осталось.

Клюгенау растер сдавленную шею ладонью:

– Кстати, о голове!.. Вы плохо цените свою голову, хан. Зачем вам быть начальником этой дурацкой крепости, если имеется уже комендант?

– А кем же быть?

Клюгенау оглянулся на дверь и порывисто зашептал в волосатое ухо Исмаил-хана:

– Против вас заговор… Кругом интриги… Молчите! Мне известно, что вы имеете право, вслед за Пацевичем, стать командующим войсками всего Баязетского пашалыка. Поняли?.. А вы здесь сглупили, и теперь в гарнизоне даже солдаты смеются над вами…

Через полчаса Штоквиц встретился с Клюгенау.

– Ну, что парламентер, господин капитан?

– Я его послал ко всем собакам… Ну, а что наш хан?

Клюгенау достал из кармана связку ключей от походной канцелярии и выложил перед комендантом печати гарнизона.

– Вы что… украли? – растерялся Штоквиц.

– Зачем? Его сиятельство сам вернул их мне. Теперь он будет прикладывать к бумагам собственный мухур!

– Выходит… выходит, что хан…

– Да, хан из этой игры выходит. Он может играть лишь роль несуществующего начальника пашалыка, который захвачен турками. А чтобы вступить в новую должность, ему необходимо сначала отвоевать этот пост у самого Фаик-паши!

Штоквиц поспешно рассовал по карманам ключи и печати:

– Знаете, барон, а вы мне начинаете чем-то нравиться!

Клюгенау поклонился.

Ватнин сапоги снял – шевелил пальцами, жмурился от удовольствия. Поглядывая на развалины города, из дымных руин которого щелкали вразброд шалые выстрелы, есаул сказал задумчиво:

– Сейчас, Елисеич, самое время на штурму идтить!

– Туркам-то? – удивился Андрей.

– Эк тебя обтесало: одни турки в голове… Не туркам, – пояснил Ватнин протяжно, – а нам штурма нужна!

– Это зачем же? – снова не понял Карабанов. – Чтобы на Игдыр пробиться?

– И поглупел же ты, братец, – заметил Ватнин. – Ты в «их-дырку»-то не заглядывайся. Ты под самый корень гляди… Осознал?

– Лезь уж ты сам под корень, – обиделся Карабанов. – Я тоже не глупее тебя: высунься мы из крепости, так дадут тебе турки поглядеть в… «их-дыр-ку»! Через гробовую-то крышку далеко видать!..

Наверх поднялся Сивицкий – просто так: подышать на высоте ветром, отдохнуть от стонов и крови, попросить у казаков табачку на завертку.

– Вылазку бы сделать неплохо, – продолжал Ватнин. – Раз-два, и у турка снова шея болеть будет. Дело то верное! Хорошее… Мы и водички поднаберем, кашицы наварим. То да се. Глядишь, жизнь-то и веселее станет!..

Он подтолкнул Карабанова в бок локтем, заразительно рассмеялся, отсыпая Сивицкому из своего кисета добрую порцию табаку:

– Остатний табачок-то, Александра Борисыч… Не от скупости говорю так, а жалеючи вас. Больно уж вы смолокурить любите. Вот прихлопнем кисет – начнем саман тянуть. Хорошо чай спитой. Да вот беда – никто чаю не пьет…

Пуля шлепнулась между ними и, подпрыгивая, покатилась куда-то по крыше.

– Эй, курдюк с поносом! – заорал Ватнин в темноту. – Не надоело тебе ишо пулять-то? Дай поговорить людям на ветерке как следоваи-ит…

………………………………………………………………………………………

– Как следоваит, – передразнил его снизу на дворе Штоквиц. – Распустил свое казачье! Делают что хотят… Столы в канцелярии на дрова порубили, шелку наворовали – портянок понаделали. Воруют почем зря… Эй-эй, голубчик, ты куда это с кувшином прешься?

Егорыч остановился, опустил кувшин на землю, соврал:

– Да вот, ваше благородье… обмозговываю все!

– Чего же это?

– Карасинцу ба!

– Зачем тебе, дураку, керосин понадобился?

– А как же иначе? В хозяйстве сгодится. Опять же и посветить когды…

Штоквиц заглянул в кувшин, сказал:

– Врать не умеешь. Иди куда шел… Понял?

– А чего не понять? Мы, казаки, привышные…

Ефрем Иванович достал карандаш и памятную книжку. При свете звезд, проследив за улизнувшим в амбразуру Егорычем, он записал на чистой странице: «№ 1. Конопатый и старый. Кажется, из сотни Ватнина». Потом комендант приютился в сторонке от пролома, и перед ним – в течение часа – ушли за водой к реке сорок три человека. Слюнявя карандаш, капитан слушал стрельбу турецких пикетов. Обратно вернулись всего двадцать восемь – остальные погибли под пулями. Штоквиц тут же вычеркнул их из списка.