Шрифт:
Сердце старого солдата уже молчало.
– Боже мой, – всхлипнул Карабанов, ощупывая себя, и такая страшная жалость к майору душила его, какой еще никогда не испытывал он в своей жизни ни к женщине, ни к ребенку, ни к самому себе…
«Хорошие…» – вспомнил поручик, и если бы мог тогда разорвать себя на восемь кусков, то каждым бы куском таким навеки прирос к дочерям Потресова, и они были бы, наверное, счастливейшими на свете…
Вышел на двор, продолжая плакать.
– Помогите вынести, – сказал Андрей солдатам. – Майора убило там… И канониров, кажется, тоже!
Клюгенау ничего этого не слышал – его пионеры отваливали от ворот камни, откатывали прочь телеги. Штоквиц уже выстраивал людей на дворе с оружием и вещами, чтобы сразу же выходить из крепости. Битва неудержимо подкатывалась к самым стенам цитадели, и турецкое войско, теряя на бегу награбленное, спешило по Ванской дороге. Старый гренадер Хренов тоже подошел к воротам, аккуратно поставил в козлы винтовку. Котомку свою проверил слегка на ощупь, махнул рукой.
– Кажись, – сказал он, – казенного-то за мной ничего и не было вроде?
Клюгенау посмотрел на старика из-под очков:
– Небось, отец, первым выйти желаешь?
Старый вояка вскинул котомку за спину:
– Да по совести уж скажу: все бы оно и ничего, да под конец-то уже… надоело!
Клюгенау поцеловал старика в обе щеки.
– А ведь ты красивый, старик! – сказал ему прапорщик. – Я только сейчас заметил, какой ты красивый…
Ворота Баязета с тяжким скрежетом открывались перед ним.
ФАЗАНЫ И ШАЙТАНЫ
Все закончилось для него выстрелом – тем, который оставался за ним в Петербурге. Баязет был для нас как гордиев узел, и мы сумели разрубить его с мужеством. Тогда мы все были едины, словно пальцы в кулаке, крепко сжатом. Но у каждого из нас были в душе запутанные узлы, и Андрей Карабанов не смог разрубить его в своем одиночестве. Мне жаль этого человека, который был не так уж плох, как о нем принято думать…
Высказывание фон КлюгенауКарабанова трясла лихорадка. Трясла не вовремя – на службе, на кордоне. Он схватил ее, заодно с Георгиевским крестом за храбрость, в славном баязетском «сидении».
Это было всего два месяца назад.
Неужто два?..
За стеной отхаркивались злые верблюды. Андрей лежал на низеньком топчане, старенькая шашка свисала на земляной пол. Хитрющие персидские клопы падали с потолка.
– Егорыч… Хоть кто-нибудь, – позвал он. – Придите!
Его снова скрутило. Сначала кинуло вбок – прилепило к стенке. Потом, словно в падучей, стало выгибать дугой, и поручик колотил зубами – часто и зябко.
– Погиба-ба-баю…
Вошел Егорыч, ни слова не говоря, набулькал в грязный стакан желтой от хины водки. Сквозь стучащие зубы поручика влил водку ему в рот.
– Лежите с миром, – сказал казак. – Авось полегчает…
Карабанов притих под бешметом. Крупная слеза выкатилась из-под плотно стиснутых век. Одна, другая, третья..
– Оно, конешно, – вздохнул Егорыч, и себе наливая водки. – Вам на линии служить навыка нету… Прямо скажу, издохнуть тута очинна просто!
Узкое оконце вдруг закрыл шершавый, весь в репьях и струпьях, бок верблюда, который начал чесаться о стену кордона.
– Отгони, – хрипло велел Карабанов, – стекло ведь выдавит, азиат горбатый…
Егорыч, сморкаясь в угол, вышел. Карабанов снова закрыл глаза, и сразу же двери – высокие белые двери, в резьбе и пышном золоте, – эти двери распахнулись перед ним. «Ваше императорское величество, – сказал Андрей, льстиво кланяясь недвижной тени возле окна, – имею честь доложить вам, – что я, брошенный и забытый всеми, подыхаю на пограничном кордоне, на котором все обстоит благополучно!..»
Егорыч грубо растолкал поручика.
– Да ну тя! – сказал он. – Будя с собой-то гуторить… Может, ишо плеснуть крепенькой?
– Дай перо, – попросил Карабанов. – И придвинь чернила…
И перо ему подали, и чернила придвинули.
«А кому? – вдруг с ужасом подумал Андрей. – Кому писать мне? Никому я теперь не нужен…»
– Сволочи! – выругался он, отбрасывая перо. – Упекли меня здорово. По всем правилам… Плесни-ка, Егорыч, на донышко!
Поручик выпил водки, крепко выдохнул сивушный дух. Егорыч порылся в карманах, протянул ему желтый завялый огурец.