Казаки отчетливо видели рубахи всадников из красного коленкора, их круглые щиты как дамские шляпы; на концах длинных пик развевались пестрые хвосты. Лошади у курдов были большей частью арабской породы и горячие карабахи, – бежали они резво, словно играючи, совсем не утомленные, свежие.

Некрасов, опустив бинокль, сказал Евдокимову:

– Нагляделся, ажно с души воротит! Верно говорят солдаты, что, имей курды свой огород, в чужой бы и не совались. Нет страшнее народа без родины: сегодня нас режут, завтра армян, а потом их самих турки вырежут. К нам же и бегают спасаться! Однако в Крымскую кампанию, помнится, эти молодчики здорово помогли нашей армии восстанием – чуть было Багдад не взяли. Вояки матерые!

– Они и сейчас, – поддакнул Евдокимов, – под Карсом в нашу кавалерию пошли, и слышал, что отлично воюют.

– А эти воюют здесь, юнкер.

– Знать бы – сколько их?

– Меньше турок, но зато больше нас…

Ватнин послал одного казака поопытнее в сторону от колонны, велел ему послушать землю. Тот надолго приник ухом к жаркой земле и вернулся обратно, еще издали крича:

– Тьма-тьмущая валит!

– Куды валит?

– Кубыть, налево.

– Конница аль пехота?

– Шайтан разберет. Гудит «сакма».

– Хорошо, братец. Спасибочко.

За кавалерией курдов скоро завиднелись орды турецких конников-«сувари», пылила турецкая пехота – низама и редифа.

Противник начал взбираться в горы. Изредка курды что-то кричали в сторону казаков, взмахивая щитами. Скалы были бурые, иссеченные трещинами, кое-где зеленел кустарник; сахарные головы Арарата голубели вдалеке, но Карабанова сейчас эти красоты не могли тешить…

К нему подскакал Евдокимов.

– Андрей Елисеевич, – задыхаясь, передал юнкер, – полковник Пацевич приказывает навязать бой и сесть курдам на плечи. Первая сотня уже идет к нам… Пехота перестраивается в каре…

– Зачем? – спросил Карабанов.

– То есть, – не понял юнкер, – как это – зачем?

– А на кой черт полковнику понадобилось лезть на эти горы? Здесь ему не Швейцария, а мы не туристы-англичане. Откуда я знаю, что за этими скалами?.. Может, там мне снимут башку так же легко, как я снимаю фуражку…

Но, ковылем под ветром ложась и колеблясь, вдали уже разворачивалась первая сотня, уже бежали среди камней солдаты, и Карабанов в ярости рванул шашку из ножен:

– За мно-ой… ры-ысью…

Подножие гор было пологим, его взяли единым махом. Потом копыта лошадей стали срываться с крутизны. Казаки похватали из седел винтовки, каждый нахлестнул своего конягу нагайкой, чтобы тот бежал вниз.

И началась просто обыкновенная перестрелка.

– Ну какая глупость! – возмущался Карабанов. – Хвощинский – тоже дурак хороший, кому все это нужно?

Стреляя из револьвера, он вместе с казаками взбирался на вершину скал. Турки отвечали недружно и даже как-то неохотно. Но вот, подтягивая лошадей, враги добрались до перевала – и сразу захлопали плотные пачки выстрелов. Казаки с руганью залегли.

– Не давайте им спускаться! – крикнул Карабанов и, перепрыгивая через солдат, добежал до Хвощинского, который, лежа на боку, протирал носовым платком линзы громадного бинокля.

– Я не понимаю, что происходит? – нервно выкрикнул Андрей, падая под зыканье пуль рядом с полковником. – Ведь навязав туркам этот бой, мы уже не сможем и отступить без боя! Ясно, как дважды два… Совсем не надо быть для этого Суворовым!

– Карабанов, – невозмутимо ответил Никита Семенович, – вы особенно-то не нервничайте: умирать надо всегда спокойно…

Андрея передернуло от обиды:

– Я не трус, вы это знаете!

– Один мундир еще не делает человека храбрым.

Карабанов вскочил, вернулся к своим казакам. Перебежками, громыхая сапожищами по каменьям, стреляя с колена, поодиночке подтягивались ставропольцы. Милиция стала обходить выступ скалы. Убитые как-то сразу шлепались навзничь, катились под крутизну, застревали в кустах и расщелинах…

– Ах… Ах… Ах! – надрывался кто-то от боли.

Прапорщик Латышев подполз к Андрею, волоча бренчавшую по камням шашку.

– Господин поручик, извините, у меня к вам просьба…

– Не будьте так вежливы. Что угодно?

– Дайте папиросу. У меня кончились…

Карабанов выбросил из кармана папиросницу. Прапорщик жадно закурил, руки у него тряслись. Сняв с отворота мундира букашку, он отпустил ее в траву, дохнув на нее табачным дымом.

– Сейчас, – сказал он не сразу, – Пацевич вызвал застрельщиков-добровольцев, и я поведу их туда… Вы благородный человек, Карабанов. Спасибо, что не стали разглашать моей подлости. И я не могу уйти, не пожав вашей руки… Прощайте!