Когда-то боги жили вовне, недоступные, существовали в другом мире, подобно своим посланникам — ангелам и демонам. Но загоревшись, человеческое эго увлекло богов вовнутрь, уготовило им место где-то между гиппокампом [67] и мозговым стволом, между эпифизом мозга [68] и полем Брока [69] . Для богов это был единственный шанс уцелеть — в тихих темных уголках человеческого тела, извилинах мозга, пустом пространстве между синапсами [70] . Этим феноменом занялась нарождающаяся область знаний — психотеология путешествий.

Процесс роста, о котором идет речь, постоянно набирает силу — влияние на реальность оказывает как придуманное нами, так и непридуманное. Кто из нас может сказать, что обитает в реальности? Каждому знакомы люди, путешествующие по Марокко Бертолуччи, по Дублину Джойса, по Тибету из фильма о Далай-ламе.

Существует один важный синдром, названный именем Стендаля: когда человек приезжает в место, знакомое по литературе или другим видам искусств, и переживает его с такой полнотой, что может даже потерять сознание. Люди порой хвастаются, что открыли места совершенно неизведанные, — и мы им завидуем: они хоть на несколько мгновений получают возможность пережить подлинную реальность. Прежде чем это место, вслед за всеми другими, будет поглощено нашим разумом.

Поэтому мы все обязаны снова и снова, упорно задавать один и тот же вопрос: куда мы направляемся, в какие края, какие места? Чужие страны обратились во внутренний комплекс, клубок смыслов, который хороший топографический психолог размотает в два счета, интерпретирует сходу.

Наша задача — разъяснить вам идею практической психологии путешествий и убедить: наша помощь необходима. Пусть вас, дорогие слушатели, не пугают эти тихие уголки рядом с кофейными автоматами и магазинами «Duty free», эти временные кабинеты, где анализ проводится быстро и тактично, лишь изредка прерываемый информацией об отлетах по громкой связи. Это всего два стула за ширмой из географических карт.

«Стало быть, Перу?» — уточнит топографический психоаналитик. Он похож на кассира или служащего check in [71] . Стало быть, Перу?

И предложит вам короткий ассоциативный тест, внимательно наблюдая, за какое слово можно вытянуть конец ниточки. Это моментальный анализ, без излишнего растягивания темы и обращения к ни в чем не повинным матерям и отцам. Обычно хватает одного сеанса.

Перу, стало быть, куда?

В некоторых странах люди говорят по-английски. Но не так, как мы, прячущие родной язык в ручную кладь, в косметичку и английский использующие только в путешествии, в чужих странах и с посторонними. Это трудно себе представить, но английский — действительно их язык! Зачастую единственный. Им не к чему вернуться или обратиться в минуты сомнений.

Какими же потерянными они, должно быть, чувствуют себя в мире, где любая инструкция, текст самой дурацкой песенки, меню в ресторане, деловая корреспонденция, кнопки в лифте — всё существует на их приватном языке. Кто угодно может в любую минуту понять их слова, а записки, вероятно, приходится специально шифровать. Где бы они ни оказались, все имеют к ним неограниченный доступ — все и вся.

Я слыхала, что уже есть предложения взять их под защиту, быть может, даже выделить им какой-нибудь маленький язык, из тех, вымерших, невостребованных: пусть у них будет что-нибудь личное, свое собственное.

Мысленно и вслух, обращаясь к себе и к окружающим, рассказывать о каждой ситуации, называть каждое состояние искать слова, примерять их — туфельку, волшебным образом превращающую Золушку в принцессу. Перебирать слова, точно жетоны в казино. А вдруг на сей раз получится? Вдруг повезет?

Говорить, дергать ближнего за рукав, требовать, чтобы он сел рядом и слушал. А потом самому становиться слушателем для чужих «говорить, говорить». Разве не сказано: я говорю, а следовательно существую? Сказано, а следовательно существует?

Использовать для этого все возможные средства, метафоры, параболы, запинки, незаконченные фразы, не обращать внимания, если предложение обрывается на середине, словно за глаголом внезапно открылась бездна.

Ни одну ситуацию не оставлять непроясненной, нерассказанной, ни одну дверь — закрытой высаживать их пинком проклятия — даже те, что ведут в стыдливые и позорные коридоры, о которых нам хочется забыть. Не стесняться ни одного проступка, ни одного греха. Грех рассказанный — отпущен. Рассказанная жизнь прожита не зря. Кто не научился говорить, тот навеки в ловушке.

На мир можно смотреть двояко: с точки зрения лягушки и с высоты птичьего полета. Каждая промежуточная точка между этими двумя перспективами лишь умножает хаос.

Вот аэропорты — красивая фотография в рекламной брошюре одной авиакомпании. Сверхидея становится понятна, только если взглянуть с высоты птичьего полета: подобно тому как монументальные рисунки на плоскогорье Наска [72] были созданы с мыслью о существах, способных вознестись в воздух, потрясающий сиднейский аэропорт, например, имеет форму самолета. Решение кажется мне несколько банальным: самолет садится на самолет. Дорога превращается в цель, инструмент — в результат. А вот токийский аэродром, имеющий форму огромного иероглифа, наводит на размышления. Что это? Японского языка мы не знаем, а следовательно не узнаем, и что означает наше прибытие, каким словом нас тут встречают. Что за штамп будет поставлен в наши паспорта? Огромный знак вопроса?