– Посторонитесь!

Проехали ордынцы, а московиты продолжили свой путь. Спустя некоторое время кто-то из гридней обронил:

– В сабли бы их.

Стодол сердито прикрикнул:

– Того ли ради в Киев явился? Ещё, может, доведётся удаль выказать, Аника-воин.

Вот ремесленный и торговый Подол: пустынные улицы, редко ударяли молоты кузнецов.

Стодола такая тишина удивила:

– Отроком довелось мне увидеть Киев, когда на Подоле от звона железа уши закладывало, а в многолюдстве конь с трудом дорогу прокладывал. — И протянул печально: — Эвон, как Русь разорили!

Оставшуюся дорогу боярин промолчал, да и лавра показалась…

– А Даниил, княже, не жилец, — хихикнул боярин Ерёма.

Они ехали на княжескую тоню, что в верховьях Клязьмы. Дорога шла берегом. Местами лес подступал близко к реке. Казалось, ещё немного — и деревья ступят в воду.

Князь Андрей Александрович брови поднял:

– Что так?

– Грудная болезнь душит Даниила. Стодола в Киев за лекарем отправил.

– То алчность задушила Даниила. Переяславлем подавился…

Изба на рыбацкой тоне вросла в землю. На шесте сеть развешана, ладья носом в песок зарылась. Завидев князя, рыбаки пошли навстречу. Андрей Александрович спросил:

– Отчего невод не заводите?

– Только вытащили, княже.

– Ну?

– Не больно.

– Что так?

– Видать, залегла. Перед дождём…

Великий князь и боярин вернулись во Владимир после того, как рыбаки во второй раз вытянули пустой невод.

Неудача на рыбалке не огорчила князя. В тот день его не покидало хорошее настроение. Часто возвращался к сказанному Ерёмой. Случится, умрёт Даниил, и по старшинству и по положению великий князь заберёт себе Переяславскую землю. Юрию хватит одной Москвы, и пусть благодарит, что он, князь Андрей, помог Москве сохранить Коломну…

В сознании промелькнуло: умер Дмитрий, не станет Даниила, и лишь он, Андрей, останется из братьев.

Скользнула мысль — и нет её. Что от того князю Андрею? Недружно жили, а когда отец по княжествам их рассадил, ещё большая вражда обуяла братьев, будто и не Невского они дети. Родная кровь не трогает жалостью сердце великого князя Владимирского. За вечерней трапезой пил много вина, но хмель не брал. Князь Андрей всё выискивал, какие обиды терпел от братьев, себя распалял, но, сколько ни старался, на ум ничего не приходило. Так и спать удалился.

А наутро, едва открыв глаза, великий князь велел позвать тиуна Елистрата. Пока умывался и расчёсывал костяным гребнем жидкие волосы, приковылял тиун, остановился у порога. Надевая рубаху, князь объявил:

– Отправляюсь я, Елистрат, к хану, обоз готовь.

– Что так?

– Сказывал Ерёма, Даниил плох. Юрий же молод, а хану решать, кому Переяславль отойдёт.

Тиун бородёнку потеребил:

– Дары сам, княже, отберёшь?

– Тебе, Елистрат, доверяю, не впервой. Да проследи, чтоб рухлядь молью не была бита, в короба уложена. Ордынцы на дары падкие. Не в очи, в руки заглядывают. Покуда не подмажешь, слова доброго не услышишь.

– О-хо-хо, сами по миру ходим, а Орду ублажай, — запричитал Елистрат. — Нет бы на торг идти, гостям иноземным ту рухлядь продать. Так нет же, нехристям отвозим.

– Ладно, старик, жадность твоя ведома. В полюдье доберём. Стряпухам накажи — еды нe только в дорогу, но и там, на прожитие, имелось бы. В Сарае деньгу побережём.

Тиун уже выходил, но князь Андрей окликнул его:

– Лалы да золото и серебро самолично отберу. Ты же, Елистрат, возьми в скотнице ту броню, что у свеев купили, шлем да бармици. То я хану в дар поднесу.

– Ох ты, батенька, — простонал Елистрат, — за ту броню плачено, плачено. Тохта того не стоит.

– Может, и так, но хану угождай да угождай. Да гляди, Елистрат, в полюдье без меня отправитесь, всё соберите без жалости, и чтоб за прошлое вернули. Смерда коли не поучить, он на шею сядет. За прошлый год сколь недобрали!

У двери тиун столкнулся с Ерёмой.

– Что печален, Елистрат?

– Тут, боярин, великого князя послушаешь — заплачешь…

Ерёма поклонился князю, спросил с усмешкой:

– Чем, княже, Елистрата обидел?

Но Андрей Александрович на то не ответил, сказал:

– Готовь гридней, дворецкий, в Орду едем.

– Спешно? Уж не Москва ль причина?

Князь Андрей кивнул:

– Догадлив, Ерёма.

– С тобой, княже, привык. Который годок дорогу в Орду топчем. По всему чую, до лета не воротимся…