Ронди обиженно поморгал.

— Все-таки, — сказал он неразборчиво, — все-таки обиделся, да?

— Просто будь осторожней со словами. Сядь пока на лавку. Как себя чувствуешь?

— Как будто только что из могилы.

Мастер кивнул:

— С остальными будет так же. Но вам еще повезло. Каждый из вас зачем-то нужен в этой истории. Ты — чтобы засвидетельствовать. Принц — чтобы знать и когда-нибудь в будущем повторить то, что сделал и сделает король. А старик…

— Кому… — приглушенным голосом спросил Ронди, — кому… ох… нужен?

Ответить мастер дороги не успел: Стерх, все это время тихо и смирно лежавший рядом с принцем, вдруг захрипел и забился в конвульсиях.

Рассвет пришел незамеченным: они просто были слишком заняты и не обращали внимание на то, что творилось за окном. Стерх метался, глухо бил пятками в пол, всхлипывал по-мальчишечьи…

Принца он задел рукой — случайно хлопнул ладонью по плечу, и теперь принц двигался, чуть скособочившись. Вообще от них с Ронди было мало толку: после пробуждения оба чувствовали себя восставшими из могил покойниками.

В итоге Стерхом занимались король и мастер дороги: кое-как связали, сунули в рот ложку, чтобы не прикусил себе язык… Дочка мастера, конечно, проснулась и пыталась им помочь, но ей велели не мешаться под ногами.

— Приготовь колыбель, — велел мастер. — А вы, двое, не сидите сиднем, подсобите. Да не нам — ей!

В спальне было темно, девушка обошла кровать и распахнула ставни, затем другие…

— Вынимайте все, — сказала. — Складывайте на пол. Я приготовлю пеленки.

Сверху в колыбели лежал старческий посох из потемневшего за годы дерева. Легкий и прочный, он на удивление ладно лег в ладонь. Затем — платок, пушистый, пленительно теплый. Лук, покрытый лазурным лаком. Головоломка из латунных колец. Лошадка с шарнирными ножками и головой. Сплетенная из лозы куколка.

Рифмач двигался как будто через силу. Вдруг он остановился и повернулся к дочке мастера.

— Ласточка, — сказал он, улыбнувшись. — Тебя зовут Ласточка. А брата твоего звали Лебедем.

Она посмотрела на Ронди так, будто только сейчас заметила, — и кивнула.

— Ну что вы там копаетесь! — рявкнул мастер дороги. — Готово?

— Готово, — ответил принц.

Он не стал спрашивать, каким образом мастер собирается втиснуть долговязого Стерха в эту колыбельку. И совсем не удивился, когда того действительно уложили в нее — даже не пришлось ноги поджимать.

Едва голова старика коснулась подушки, тот присмирел. Улыбнулся благостно, вздохнул. Сунул в рот большой палец и зачмокал — серьезно, деловито, будто не было в мире занятия важнее.

— Повезло. — Мастер вздохнул и одернул задранный рукав. — Могло быть и хуже.

Перехватив изумленный взгляд Ронди, он пояснил:

— Я и сам не до конца разбираюсь… да и вряд ли кто-нибудь когда-нибудь разбирался. Даже Предчур всего не знал, а уж Сыч и подавно… ты ведь слышал о Сыче?

Рифмач только утвердительно дернул головой.

— Мыслю так, — сказал, обернувшись, мастер, — когда ты, ваше величество, надел рубаху и шагнул в пламя, твои спутники заснули мертвым сном. Ошибись ты — и они бы никогда не проснулись.

— Но я не ошибся.

— Не ошибся — и в то же время ты стал другим. А эта история перекраивает под себя каждого из вас. В прежнем качестве ваш книжник ей не нужен, и сейчас… по правде сказать, я попросту не знаю, что она с ним творит. И творит ли вообще что-то.

— Хочешь сказать, он может навсегда остаться… таким?

— Да, ваше величество. Мы не узнаем, пока ты не отправишься дальше. — Он посмотрел на принца и Рифмача. — Пока вы не отправитесь.

— А тебе не кажется, — спросил король, — что и для тебя припасено место в этой истории?

— Конечно, припасено, — пожал плечами мастер. — Ты и сам это прекрасно знаешь.

Тысячи разноцветных мотыльков порхали над лугом, садились на плечи, на волосы, на деревья и кусты, плясали перед глазами. Лошади трясли гривами и фыркали — но скорее от нетерпения.

— Я немного с ними прогуляюсь и к обеду вернусь, — сказал мастер дороги. — Приглядывай за стариком и будь готова… ко всему.

Его дочка молча склонила голову. Принц подумал, что ни разу ведь не видел ее при свете солнца. Бледноватая кожа Ласточки сейчас казалась мраморной и как будто излучала легкое сияние, а от лица было просто не отвести глаз.